Меня давно занимает вопрос – почему театр и современная драматургия не заняты изучением генезиса того состояния, в котором сегодня пребывает общество? Почему драматургам и режиссерам интересно множество разных частных тем, а главная, с моей точки зрения – «как так получилось?» – остается не то что без ответа, а даже без попытки поставить этот вопрос.

Человеческие типы – уходящие со сцены и набирающие силу, знакомые и новые, их убеждения, поступки, цепь причин и следствий – нет, не вечные и общечеловеческие, а предельно конкретно зафиксированные в месте и времени – где они на современной сцене? Где драма идей, конфликт мировоззрений? Мы – свидетели смены парадигм, и потребность в рефлексии этого ощущают и зал, и сцена. 

И, поскольку ищущий театр всегда найдет материал, он нашел его и сейчас: в ноябре в московском театре «Шалом» прошла премьера спектакля «Последние» по пьесе Максима Горького. Семья Коломийцевых: братья Иван и Яков, жена Ивана Софья и их пятеро взрослых детей, муж старшей дочери Надежды – все не просто нервны, а словно у последней черты; отчаяние, ярость, отрицание и вопросы, вопросы, бесконечные вопросы себе и друг другу: кто виноват? Что мы наделали? Как так вышло?

Режиссер, худрук театра Олег Липовецкий, словно заново открыл пьесу классика, за которую нечасто берутся постановщики. Вещь написана более ста лет назад, по впечатлениям от событий первой русской революции, а в спектакле кажется обжигающе актуальной. В ней сплавлены мысль семейная, социальная и политическая, и судьба дома и рода определяется историческим моментом, политической обстановкой, а та, в свою очередь – тем, что делают частные отдельные люди. Вот эта взаимообусловленность мира и дома, человека и политики здесь дана через упразднение стен, не просто проницаемость убежища всеми ветрами истории, а отсутствие этого убежища. Семья живет не в доме, а на юру, на открытом всем и каждому пространстве. Зрители сидят вокруг арены, актеры действуют под их перекрестными взглядами, нет ни кулис, ни секунды затемнения, все на виду, на суде. И огромная сцена непрерывно медленно вращается, как одно из колесиков гигантского невидимого механизма судьбы. Над ней – кругом установленные телеэкраны с периодически звучащими выпусками новостей, клипов и прочего телемусора.

На кругу сцены вычерчен квадратный белый периметр, и в нем – все, сгрудившиеся, теснящиеся, то отворачиваясь друг от друга, с грохотом и стуком отставляя венский стул, единственный элемент обстановки, отгораживаясь от прочих, утыкаясь в несуществующий угол; то расшвыривая стулья, то вплотную подсаживаясь к собеседнику, плечом к плечу, спиной к спине, лицом к лицу – вопрошая, требуя, вымогая, проклиная, осуждая, обольщая… Закончив свою сцену, остаются тут же, за пределами светового луча, но рядом, видя и слыша других. Точно переданная толкотня в чужом доме, где многочисленная семья разжалованного полицмейстера Ивана Коломийцева живет на территории и на средства его больного одинокого богатого брата Якова. Отношения братьев – не только конфликт порядочного Якова и бесчестного Ивана, но и ожидание смерти Якова и жажда наследства от него, которая явственно ощутима обоими. И главное – фигура Софьи, жены Ивана, любившей Якова. Можно было бы сказать, что тонкая, рыжеволосая, в зеленом платье и на шпильках Софья Ксении Роменковой – нерв спектакля, если бы нервами, искрящими, как провода, здесь не были бы все. Напряжение на сцене иногда разряжается короткими, ломаными, припадочными общими плясками в слепящей ряби стробоскопа.

Софью мучает вопрос – как их семья пришла к краху, почему они разорены и опозорены, почему дети обречены и выхода нет? И эти жалящие вопросы она имеет смелость задавать и мужу, и себе. Она осознает крах своего дома как расплату – за пороки мужа, за свою слабость и трусость. Полицмейстер велел расстрелять мирную демонстрацию, и этот поступок лишил его поста, положения, имени. Но удивительным образом не сказался на его самомнении. Вокруг определения, что такое Иван Коломийцев, и построен весь конфликт пьесы. Его судят другие, в первую очередь – жена, обвиняя в страшных поступках в семье и вне ее: «Ты убивал детей! На тебе кровь!» Дети – это расстрелянные и замученные, выступившие против режима, в основном – молодежь, идеалисты, один из которых сейчас под арестом по облыжному обвинению Коломийцева в покушении на него. Софья твердит мужу, что каждый порядочный человек в России против власти, а его собственный шанс сохранить остатки порядочности и ее уважение – снять обвинения с невиновного. Но ее обвинения – итог всей их жизни, наполненной его развратом, пьянством, мотовством и жестокостью к ней и детям. Муж виновен в инвалидности Любы (сдержанная, четкая работа Алины Исхаковой, в этом спектакле и художника по костюмам). В ее младенчестве Иван швырнул ее на пол – спьяну уронил или нарочно, подозревая, что она не его дочь, но ненависть их взаимная с годами окрепла, не позволяя ни слова сказать друг другу хладнокровно. Ивану невыносимо присутствие серенькой, худенькой, растрепанной горбуньи не как напоминание о грехе – своем или жены, а как голос совести, в нем давно заглушенный, а тут ее устами бесстрашно обличающий. Презрение к формальному отцу, к его низменной сути Люба компенсирует нежностью к отцу настоящему – седому, немощному, доброму Якову (Александр Хорлин), который едва дышит, обмякая на стуле, и из последних сил пытается утешить и примирить всех, но находит силы противостоять брату, отказываясь дать ему денег на взятку. Иван Дмитрия Цурского – это масштабная и ярко сыгранная роль. Отыскать в том собрании пороков, которое представляет собой его герой, что-то помимо черной краски – непростая задача. Режиссер и актер опирались на два обстоятельства биографии персонажа – его дворянское происхождение и опыт игры в любительском театре в молодости. Иван, в отлично сидящем костюме и туфлях, движется уверенно и не без грации, если в нем и осталось благородство – то как раз в этой львиной повадке, чисто внешнее. Он любит позу и фразу, патетичен и несколько картинен в своем негодовании. Он властен и любит власть, привык к повиновению и взрывается каждый раз, сталкиваясь с неподчинением, с обвинениями жены, с жалящими фразами Любы. Но главное – он не признает ни за кем права себя судить и сам не помышляет, он видит себя прекрасным человеком, слугой царю, отцом, радеющим за семью, несправедливо пострадавшим. Он искренне уверен, что был вправе совершить все, что совершил – от прелюбодейств до убийств.  

Младшему сыну, нервному и чуткому подростку Петру (Федор Бычков) уже открывается правда об отце, которая выбивает у него почву из-под ног и отнимает веру в жизнь, доводит до края отчаяния. Дочь Вера (Ольга Приходченко), простодушная и порывистая, долго отрицает очевидное и настаивает на своем видении отца как героя, пока не узнает, что он готовится продать ее замуж больному и развратному сослуживцу. Протест Веры, побег и попытка свободы оборачиваются полным разочарованием – разбиваются ее иллюзии не только об отце, и но и о том, кого она назначила себе в спасители – Якорев (Вениамин-Фабиан Вайсенберг) оказывается таким же негодяем, но масштабом помельче. 

Люди, которым вместе невыносимо и деться друг от друга некуда, живут, зараженные миазмами времени, в остро чувствуемом не преддверии, а уже начале глобальной катастрофы. А вокруг них – те, кто отлично устроится даже в жерле вулкана. И это члены той же семьи, как части одного организма. Сын Александр (Николай Балацкий), спивающийся, как отец, и так же уверенный в своем праве на любое бесчинство, вальяжно-хамоватый, требующий своего и готовый шагать по головам. Льстивая вертлявая Надежда (Елена Бобровская), любимица отца, выставляющая себя напоказ, выманивающая деньги у каждого, кого встретит, чующая только силу и к ней охотно льнущая – к отцу ли, к мужу – сальному вкрадчивому самоуверенному деловитому Лещу (Сергей Шадрин). Вот эта ловкая тихая скользкая суета, улыбочки системы «мы же все понимаем», откатики и встречи с нужными человечками, стратегия «получить местечко, зацепиться, а дальше развернемся», готовность не к компромиссам, а к прямой подлости – и светлоглазая уверенность, что мир так и устроен, и все таковы – это порождение, следствие того же нравственного банкротства поколения родителей. Одних детей оно приводит на край гибели, а других развращает.

Единственный человек, который способен покинуть зачумленный дом Коломийцевых – это пришедшая извне и ушедшая ни с чем, но не потерявшая достоинства Соколова (Наталья Боярёнок) – мать заключенного юноши, пришедшая просить за сына и увидевшая низость и обман. Это пример матери, такой, какой не смогла стать своим детям Софья. Спокойное презрение, с которым она смотрит на полицмейстера и удаляется, заставляет того бесноваться еще больше. Есть, правда, еще один выход, совершаемый незаметно и страшно – тихая смерть Якова, едва замеченная в общем гаме. 

В пьесе и спектакле, за ней точно следующем, акценты и оценки расставлены с присущей Горькому силой и однозначностью. Вина отцов, старших – предъявлена крупным планом во всех подробностях. Но и следующему поколению жизни нет, и выхода нет. Все здесь – последние. 

Наталья ШАИНЯН

«Экран и сцена»
Декабрь 2025 года