Никитинский театр (Воронеж) привез на гастроли в Москву несколько постановок, самая свежая из них – «Осенняя соната» в постановке Андрея Гончарова. По мотивам фильма Ингмара Бергмана режиссер создал театральный текст о невозможности коммуникации.

В начале действия перед глазами – живописный горный пейзаж: сцена затянута занавесом с изображением фьорда. На этом фоне у замшелого камня печатает что-то на машинке экзотически скуластая, со свешивающейся на глаза темной челкой Ева (Марина Демьяненко). Идеальная локация писателя-эскаписта.

Мужчина в сером плаще выходит из-за занавеса, на его голову надет скворечник. Сняв эту «маску», он оказывается простоватым улыбчивым Виктором (Александр Габура), мужем Евы.

Рядом появляется красавица-блондинка (Марина Соловей), скованная чем-то вроде ДЦП, но – в маленьком черном платье, в желтых колготках, на каблуках и в солнцезащитных очках. Даже не понимаешь сначала, кто это: персонаж, видение или адресат письма?

Оказывается, это Елена, сестра Евы, действительно больная и с трудом говорящая. Ева забрала Елену из приюта, куда ее поместила мать. Этот элегантно хромающий персонаж – то вполне реальная сестра-инвалид, то – причудливый дух-наблюдатель, олицетворение совести.

Ева, которая не видела мать семь лет, шлет ей приглашение погостить. Так сходятся два одиночества: мать, изображающая любовь, но при этом действующая диаметрально противоположно (одну дочь сдает в приют, годами не видится с другой) – и дочь, уверенная, что лишена способности любить.

«Фьорд» расступается вместе с занавесом, и обнажается дом: вернее, серая стена с античным фронтоном и роллетой гаражной двери. Нарастает чувство противоречия между претенциозностью архитектурного классицизма и простотой убранства.

Ощущение несоответствия важно для спектакля: его мир принципиально фрагментарен. Фортепиано на сцене так и не появится, но его роль могут сыграть и стол, и стена, и кусок картона. Девушка-инвалид одета, как кукла Барби и поет, как Ева Польна. Комод может стать гробом. Цветы реальны, а еда – невидимая. Скворечник на голове человека никак не объяснен. Эта неупорядоченность знаковой системы театрального текста словно отражает обрывочность социальных связей внутри спектакля.

Например, за роллетой открывается метафорическое пространство комнатки, занавешенной бордовыми занавесями и крафтовой бумагой, – внутренний мир матери семейства, Шарлотты (Наталья Шевченко). Именно в этой комнатке знаменитая пианистка Шарлотта Андергаст будет «ехать по своим бесконечным дорогам», и видеть сны, и бесноваться, сдирая со стен бумажные полотнища.

Для Шарлотты этот визит оказывается полон ударов по совести: так, внезапно увидев дочь-инвалида, она срывает с себя и пригоршнями ссыпает ей драгоценности, приговаривая: «Это Картье, это тебе подойдет…». Но уже вскоре будет пытаться расчетливо осмыслить, как страдание может пригодиться для творчества: «А не эта ли боль звучит в начале 14-й сонаты Бетховена?.. Если это так, что мой приезд уже чего-то стоит…»

Ева тоже играет на пианино, и когда мать просит ее что-нибудь исполнить, дочь неохотно соглашается. Игра Евы изображена как действо почти интимное: она глубоко приседает и обнаженной ногой давит на ножные педали – никакого инструмента нет, только эти педали. Вспыхивает конфликт, где Шарлотта резко и профессионально объясняет, как следует интерпретировать это произведение, в раже переходя к насилию.

В центральном эпизоде спектакля сестры идут на могилу умершего сына Евы и Виктора. Комод выдвигается из стены и оказывается гробницей, на которой лежат белые лилии – поминальные цветы. Ева свешивается с этого параллелепипеда, а Елена, вдруг обретая голос и дикцию, поет песню «Плачь, плачь, танцуй, танцуй…». В другой стороне сцены Виктор, снова со скворечником на голове, исполняет танец полупарализованного человека. У каждого свое горе.

Взаимные обвинения Евы и Шарлотты достигают пика в момент бессонницы, когда мать и дочь переходят на своего рода рэп. Обе они – творческие люди – так и не выросшие дети, мучительно требующие друг от друга безусловной любви.

Мать уезжает – кажется, ее вызвали в Париж. Фьорд-занавес снова задергивается. Заглянув на время в тьму семейного бессознательного, жители усадьбы укрываются в спасительном эскапизме.

Проходит время, и Ева пишет матери еще одно письмо – с извинениями. Муж деловито одобряет его, комкает и сует в карман. Ясно, что оно так и не будет отправлено.

Вера Сердечная

«Экран и сцена»
Апрель 2026 года