Круг режиссеров, верящих в идею театра социальных изменений, постепенно ширится, и Дмитрий Крестьянкин давно уже действует на этой орбите.

«У меня не было какого-то события, после которого я решил, что теперь буду работать с подростками или поеду в детские дома и колонии.
<…> Для меня поехать в эти места и познакомиться с ребятами так же естественно, как покататься на велосипеде. И именно в эти моменты я понимаю, зачем нужен театр», – рассказывает Дмитрий Крестьянкин исследователю социального театра Анне Шалуновой. Он из тех, кто всегда готов увлеченно рассказывать, говорить искренне – с любым человеком, выходить к публике в своих спектаклях и высказываться от первого лица. Вот и в последней премьере «День закрытых дверей», выпущенной в Новом Пространстве Театра Наций, высокий, крепкий, одетый в черное режиссер выступает перед зрителями в роли самого себя – Дмитрия Крестьянкина. Того, кто задумал и при поддержке театра осуществил проект спектакля о подростках в колонии, а теперь не только транслирует со сцены увиденное и расслышанное, но готов поддерживать вышедших на свободу, продолжать общение (если они захотят). «Я с ними похож – такой же бритый».

Кирпичная стена, две железные клетки по бокам, квадратный стол и два стула посередине (художник Шура Мошура) – режиссер побывал у тех, кто явно не успел обдумать за школьной партой вопросы «Быть или не быть?», «Тварь ли я дрожащая или право имею?», «А судьи кто?» и «Что делать?» и вынужден отвечать себе на них уже в неволе. Жанр спектакля Дмитрия Крестьянкина определен как документальный. Самое документальное, впрочем, в этой истории – приезд на премьеру Максима Иванова, одного из «доноров» спектакля, отсидевшего срок и сейчас работающего директором магазина «Пятерочка» в Петербурге.

На пути согласований, досмотров и разговоров под камеру с заключенными (вся техника принадлежала УФСИН, и записи попадали к Крестьянкину далеко не сразу, только после ряда проверок) режиссер, по его признанию, постепенно привыкал не только к бесчисленным коридорам, досмотрам, аббревиатурам, но и к тому, что убийца может хотеть стать кондитером («мне нравится праздник в дом приносить»), и к тому, что «красивые глаза кого-то убили».

На стены высвечиваются имена и цифры – возраст, в котором девушки и юноши, беседующие с Крестьянкиным, оказались в колонии, номера статей, по которым они осуждены. Чаще всего встречается так называемая «народная статья» – за распространение сами догадываетесь чего. Истории растерянности и самооправданий, полные порой страшных подробностей, излагаются в спектакле деловито – почти отрешенно.

Все предъявляемые факты, правдивы они или нет, подталкивают тебя думать, как Лебедев в чеховском «Иванове»: «На этом свете все просто. Потолок белый, сапоги черные, сахар сладкий», ну а человек сложный. А может не такой уж и сложный, но часто опасный, и надо как-то попытаться перенаправить его энергию с разрушения на созидание. Кажется, в этом и состоит сверхзадача Крестьянкина, пробующего заниматься терапией театром – не теоретически, как когда-то Николай Евреинов, но вполне практически, действенно.

Архангельская мужская воспитательная колония, Томская женская воспитательная колония. «В женской колонии все по-другому… В женской колонии все точно так же…» В этих колониях есть театральные студии, поэтому приезд режиссера стал возможным.

Спектакль «День закрытых дверей» начинается с кадров другой постановки – «Ада» Ромео Кастеллуччи, а затем перформансов «В присутствии художника» Марины Абрамович и «Любовь длиной в Великую Китайскую стену» Абрамович и Улая. Крестьянкин показывал их юным заключенным, полагая, что многое в них может откликнуться. Мы узнаем об этом далеко не сразу, но искусство с мотивами расставаний и встреч, узнаваний и прощений, как и со сворой заливающихся лаем, рвущих человека собак, создает требуемое напряжение. И вот уже в финале режиссер повторит мизансцену перформанса «В присутствии художника»: к девушке в длинном красном платье за столом протянет руки юноша, садящийся на стул напротив.

На свободе те же герои скажут Крестьянкину, что не стоило верить «показательным» монологам, реальность бесконечна далека от рассказанного под камерами: «Пыль абсолютная, все по-другому». И документальность рассыпается в прах.

Режиссер и не пытается делать вид, что ее добился, или сводить полученный опыт к общему знаменателю. Он склонен задавать вопросы себе и другим и признаваться: «Я не знаю, где свобода, а где ее отсутствие, с какой стороны мир жестче». И показывает условный концерт в воспитательной колонии – с нарядами, музыкой, пением, сквозь которые отдаленно пробиваются чьи-то крики. Кого-то по соседству «перевоспитывают», а концерт, как вся наша жизнь, идет своим чередом.

Спектакль обрамляет очень важная режиссерская фраза, звучащая дважды: «Я пришел говорить о свободе с теми, кто ее лишен». И кажется, Крестьянкин уверен: не стоит противопоставлять справедливость и милосердие, превращать их в антагонистов.

Мария Хализева

«Экран и сцена»
Апрель 2026 года