Юлия ПЕРЕСИЛЬД: «Если падать – то с высокого коня»

• Юлия ПЕРЕСИЛЬД. Фото К.НИКОЛОВАЮлия Пересильд много работает, репетирует в театре, снимается в кино. Главное – не останавливаться ни на минуту, искать, думать. Лишь тогда можно достичь предельной искренности, которая присуща ее героиням. Юлии интересен трудный материал, персонажи с тяжелой судьбой. Потому что ничего “не должно быть просто, должно быть сложно”.

– Традиционный вопрос о школе. Существуют три педагога, чьих учеников нежно называют “фоменки”, “женовачи”, а вы – из “кудряшей”, выпускница Мастерской Олега Львовича Кудряшова. Как бы Вы определили методы его обучения, и что главное дал вам педагог?
– Спасибо, что так ласково сказали “три школы”, потому что действительно в Москве сейчас в смысле обучения, дальнейшего совместного существования есть три живые театральные ветви. У “женовачей”, “фоменок” вообще свой театр, мы тоже периодически работаем вместе. Кудряшов прекрасен тем, что научил нас работать, по-настоящему работать. Он нам объяснил, что если есть у тебя дар, – береги его. Еще, конечно, он воспитал в нас чувство вкуса, чувство меры. Олег Львович – один из немногих педагогов, режиссеров, которые понимают, что такое музыка в театре, сколько ее должно быть и для чего, как актер должен работать с музыкой и жить в музыке. Когда у меня появляется любая роль, я ее начинаю разбирать по голосовой партитуре. Если есть фальшивые ноты, то их надо слышать и у себя, и у партнеров.
– В спектаклях Мастерской Кудряшова всегда виден актерский ансамбль, взаимодействие, взаимопонимание артистов…
– Вообще, актеру в сто раз сложнее существовать в ансамбле, чем просто сыграть соло, потому что у всех свои амбиции, у всех свое виденье. А ансамбль предполагает, что ты учишься слышать и видеть партнера. С Олегом Львовичем по этому поводу говорили не так давно. Он сказал, что ансамбль – это когда люди очень сильно друг друга любят, очень хорошо друг друга понимают и чувствуют. Но по-настоящему ансамбль, к сожалению, может существовать не так долго, как нам хотелось бы. Поэтому уж если он сложился, то надо использовать все его возможности.
– Расскажите о ваших дебютах.
– Мой дебют – спектакль “Холостой Мольер” с Альбертом Филозовым, с режиссерами Андреем Першиным и Олегом Глушковым. Потом была Сюзанна в спектакле Кирилла Серебренникова с Евгением Мироновым – Фигаро. С этой роли началось мое большое плавание. Это была работа с серьезными партнерами, и объем роли, материала был масштабный. Потом играла в “Шведской спичке” – это спектакль, созданный в Театре Наций моими однокурсниками во главе с режиссером Никитой Гриншпуном, тоже моим однокурсником; он счастливо идет до сих пор.
– Чем вам запомнилась работа в спектакле Алвиса Херманиса “Рассказы Шукшина”?
– Алвис многому нас научил. Он – несуетливый европейский человек, не понимающий и не принимающий суеты. Он говорил нам: “Успокойтесь, не обязательно репетировать сутками, просто есть время репетиций. Нужно подумать о материале, потом нужно в этом материале покупаться, получить от него удовольствие”.
– Он – в сравнении с нашими режиссерами – более точный, дисциплинированный?
– Дисциплинированный, но не в дисциплине дело. Просто у него более высокие критерии, не из разряда “ребята, держите форму” или “ребята, точно делайте то, о чем просит режиссер”. У него критерии иные – “надо любить этих людей”.
– Вы много играете в кино. Расскажите о своей работе в фильме Алексея Учителя “Край”, за участие в котором вы получили “Золотого Орла” за лучшую женскую роль второго плана. Софья – сильная русская женщина. Приходилось ли что-то ломать в себе ради роли? И как складывались отношения с режиссером на съемках?
– Героиня Софья – это абсолютно мое: мое нутро, моя природа, мое женское начало. Конечно, это не я на сто процентов, но у Софьи очень многое от меня. Мне особо сочинять, додумывать не пришлось. Нужно было просто поверить в эти обстоятельства, почувствовать это время.
С режиссером Учителем непросто в хорошем смысле этого слова. Это правильное состояние, когда ты мучаешься, и кажется, что не получается. Потом смотришь и понимаешь, что по результату все очень неплохо.
– За роль Гелены в “Варшавской мелодии”, сыгранной в театре на Малой Бронной, вы получили “Хрустальную Турандот”. Что Сергей Голомазов считал главным в вашей героине и позволял ли он импровизировать в процессе репетиций?
– Сергею Анатольевичу большое спасибо за то, что он пытался почувствовать меня и не ломал меня под ту Гелену, которую хотел видеть, мы ее сочиняли вместе, хотя, конечно, я понимаю, что он меня просто правильно вел. А было ощущение, что мы все это дружно сочиняем. Это самое главное, когда режиссер вроде бы дает тебе полную свободу, а у тебя ощущение, что ты все придумал сам. Это умеют только очень опытные режиссеры. Самое главное, о чем мы говорим в спектакле, – насилие, насилие над чувствами. Никто не застрахован от насилия. Спектакль о том, что двух безумно любящих людей могут разлучить, непонятно по какой причине, уверить их, что они друг другу враги. Всё, вы вместе быть не должны. А как же дальше жить? Это основное. Еще Леонид Зорин говорил, что “любовь – это чувство приговоренное”. А в Гелене главное, что она – инвалид, душевный инвалид войны. Безусловно, война не прошла бесследно ни для кого, но какие-то люди отнеслись к этому чуть проще. Та же Софья моя из “Края”: она – другой человек, она все это прошла, но пережила и может жить дальше. А Гелена боится любви, боится жизни. Для нее мужчина в военной форме рядом – это очень тяжело. Она видела, что такое Варшавское гетто, для нее нет разницы: фашист ты или русский. Люди в военной форме связаны с насилием. Когда Витте говорит ей “Битте шон”, она просто на физиологическом уровне ощущает гнет, она, как животное, пригибается от вот этой фразы.
– Работать в одном спектакле с Даниилом Страховым тяжело или это – удача?
– Он – прекрасный партнер, толерантный, деликатный. Мне с ним было очень комфортно работать, мы подружились, и я с удовольствием бы поработала вместе еще и в кино. Мы умеем и позволяем себе делать друг другу замечания. Большая редкость, когда актеры могут сказать друг другу: “Вот это плохо, это откровенно плохо, так не надо, мне кажется, что так не надо”, не стесняясь и не выбирая выражений. Искренность между людьми дорогого стоит. Я рада, когда мне делают замечания, но не чтобы уколоть, а по делу. Вообще, каждый спектакль “Варшавская мелодия” – другой, про другое.
– В начале этого сезона состоялась премьера спектакля “Киллер Джо”. Пьеса Трейси Леттса – непростой материал для актера психологической школы. Каковы были задачи режиссера Явора Гырдева в работе над спектаклем?
– Вы правильно сказали про пьесу. Это вообще не материал для русских артистов. Мы не владеем этим жанром – черная комедия. Необходима, с одной стороны, абсолютная искренность, а с другой, безоценочность. Мы как привыкли? Что играем персонажа и сами же его чуть-чуть оцениваем. Грубо говоря, играем хорошего персонажа и понимаем, что он – хороший. Если играем плохого, то чуть-чуть его журим. А у Трейси Леттса нет морали, нет оценки персонажей. Дотти, она – хорошая или плохая, ангел или фурия? Наверное, ангел. Но почему тогда она всех убивает? как открыть своё интернет казино А, может быть, она всех спасает от дальнейших грехов? Автор не ставит точки, каждый должен решить в меру своей души, в меру своего сердца, своего интеллекта. А для русского артиста сыграть такое почти невозможно. Собраны были очень сильные актеры – Елена Морозова, Виталий Хаев. Это не те люди, которые сидят в репертуарном театре по сто лет; они много смотрят, много видят, много играют, но все равно всем было невероятно сложно.
– А Явор Гырдев не объяснял, каждый работал самостоятельно?
– Он многое объяснял, но ведь сыграть такое – значит практически перечеркнуть Станиславского. Мне даже сложно это формулировать. Я уж думала-думала, а Явор говорит мне: “Просто отключи мозги и сотри все файлы из головы”. И я попыталась это сделать. Дотти произносит: “Вы собираетесь убить маму? О, хорошая идея”, – ну не понимает она, что хорошо, а что плохо. И от этого ее вроде и жалко, потому что если же она это понимает, то она – исчадье ада! Но она и этого не осознает. И в этом и ужас, и прелесть этого персонажа. Она существует на пределе искренности. Мне это было безумно интересно, она – полная моя противоположность.
– И сам материал сложен. Страшен сюжет, страшно то, что происходит с миром, реальностью. И тут у вас двойная задача. Герои не понимают совершенно, что происходит в их жизни, и не должны осознавать реакцию зрителей?
– Они не понимают ситуацию, в которой находятся. Убить человека – вроде бы, как в кино, понарошку.
– Ваша судьба складывается успешно. Удача вас больше радует или пугает?
– Удача… Она и радует, и всегда пугает. Безусловно, когда мне пишут приятное письмо зрители, около театра говорят возвышенные слова или комплименты, я на 15 минут становлюсь безумно счастлива, а потом понимаю, что на самом деле все не так уж хорошо, и были такие-то и такие-то проблемы, и надо было все сделать иначе. Так всегда. Даже после получения “Хрустальной Турандот” я подумала: “Так, хорошо, “Хрустальная Турандот”, ну и что дальше? Что теперь я должна за это отдать?” Так просто ведь ничего не дается, я должна для себя что-то понять, что-то принять, что-то сделать большее, а, может, большее сразу и не получится, – это тоже надо осознавать. Должны быть у актера и провалы, и успехи. Иначе, если у тебя лишь восхождение, то это – неправда, это только означает, что где-то ждет конец. А если падать, то только с высокого коня. Падение – творческое состояние. Иногда я делаю это сознательно, опускаю резко себя на землю и говорю: “Стоп. Зачем радоваться тому, чего ты, по сути, еще не сделала?”
– Есть в данный период роль или роли, на которые вы возлагаете большие надежды?
– Я репетирую пьесу Юрия Клавдиева “Анна”. Ее ставит совсем молодой режиссер, студент Кирилла Серебренникова Александр Сазонов в театре Пушкина на малой сцене. На эту пьесу, на роль Анны я возлагаю большие надежды, хотя понимаю, что возлагать надежды на роли – бесполезно. Всегда нужно быть готовым к полному провалу. Можно пахать-пахать-пахать, и не сложится, а бывает – расслабишься, и все получается. Конечно, я приложу максимальное количество усилий, потому что мне очень нравится эта пьеса. Она остросоциальная, она, на мой взгляд, страшно актуальная – даже страшно становится, насколько.
– Вам часто достается тяжелый материал и героини со сложной судьбой…
– Анна – прекрасная героиня, но она очень трудно себя обретает. Ей неясно, что будет дальше. Она бросает вызов судьбе.

Беседовала
Анна КИСЕЛЕВА
«Экран и сцена» № 13 за 2011 год.

Print Friendly, PDF & Email