Народную любовь и популярность Евгении Симоновой принесли ее ранние работы в фильмах «В бой идут одни старики» Леонида Быкова, «Афоня» Георгия Данелии, «Обыкновенное чудо» Марка Захарова. Раньше фанаты гонялись за автографами кумиров, ныне просят позволить сделать совместное селфи. Евгения Павловна соглашается, чтобы не обижать поклонников. Однако все, кто знаком с актрисой, хорошо знают, насколько ее натуре чужда суета светской жизни. При самом беглом взгляде на внушительные списки работ Симоновой в театре и в кино, поражаешься тому, как мало в них проходных, незначительных ролей. Классические Агафья Тихоновна и Юлия Тугина, Наталья Петровна и Нина Заречная, Лидия Варавка и Нора, героини современных отечественных и зарубежных авторов, сыгранные на сцене Театра имени Вл. Маяковского, которому отданы пятьдесят лет. И вместе с тем Симонова всегда готова согласиться на новый, рискованный проект, если доверяет его инициаторам. 30 января на сцене театра «Шалом» состоялась премьера «Сертификат жизни», созданная независимой продюсерской компанией «ДА!» (о нем «ЭС» недавно подробно писала). Мы беседуем с Евгенией Павловной об этой работе и не только о ней.

 – Премьера «Трех высоких женщин» в постановке Сергея Голомазова состоялась больше двадцати лет назад. Тем не менее, спектакль помнится чудесным ансамблем, чутким партнерством с Верой Бабичевой и Зоей Кайдановской и вашей актерской удачей в роли девяностодвухлетней героини.

– Мы очень долго играли этот спектакль. В последний раз – в 2018-м на гастролях в Абхазии, в Театре русской драмы имени Фазиля Искандера, которым руководит замечательный директор Ираклий Хинтба. Как раз недавно мы вспоминали эту поездку с Верой Бабичевой. Нас связывает дружба в 40 лет. И столько всего за эти годы произошло! И хорошего, и драматического, если не сказать трагического. Я старалась следить за ее работами, всегда высоко ценила Веру как актрису. В один из наших телефонных разговоров она мне сказала: есть такая пьеса на троих, «Сертификат жизни», мне ее прислала переводчица Ольга Варшавер. И вопрос как бы решался сам собой, во всяком случае, в смысле распределения ролей. Я прочла пьесу. Вроде и тема серьезная, и характеры написаны, однако не могу сказать, что пьеса меня потрясла. Но привлекла возможность снова соединиться в том же трио. Конечно, все началось с Ольги, главным двигателем стала Вера. И потом возникла прекрасная Даша Андреева, выступившая продюсером проекта.

– Как возникла идея приглашения режиссера Михаила Бычкова?

– Я видела его воронежские спектакли – «Дядю Ваню», «Кабаре Галич». Мы дружим с актрисой Яной Кузиной с того момента, когда на «Золотую Маску» привозили спектакль «Ребенок» воронежского Камерного театра в постановке Антона Федорова, где она играла главную роль. Яна много рассказывала о работе с Михаилом Бычковым. Мне повезло оказаться в жюри «Золотой Маски», когда Бычков был председателем. Я любила слушать его выступления и практически всегда его впечатления совпадали с моими. Кандидатура режиссера была общим решением. Но для Михаила Владимировича наше приглашение стало шоком, потому что мало того, что он не выбирал материал, с его-то колоссальным опытом – ему дали пьесу и уже готовое распределение ролей. И я понимаю степень его недоумения, когда наше предложение прозвучало. Он сказал: давайте встретимся, почитаем пьесу, за два-три дня я все пойму, если не смогу, скажу вам честно. И мы стали встречаться у Веры на квартире (кстати, и «Трех высоких женщин» мы сначала репетировали дома у Веры и у меня, ведь тот проект мы тоже сочиняли «на вольных хлебах»). И в конце пятого дня читок Михаил Владимирович произнес: я готов рискнуть. Он признался, что окончательно его убедила проба Зои.

С первой же репетиции я поняла, что мне так интересно, так легко, как бывает очень редко. Большая удача – работать с режиссером такого уровня. Я все время была согласна с его замечаниями мне и моим партнершам. У меня ни на секунду не возникало желание с ним спорить.

– А такое часто случается?

– Иногда. Мы, актеры Театра Маяковского, как-то приучены к тому, чтобы не спорить с режиссерами. Потому что с Андреем Александровичем Гончаровым это было невозможно. Как и с Миндаугасом Карбаускисом, работа с которым была абсолютным счастьем. В определенный момент я поняла, что вообще очень люблю режиссерскую диктатуру. Но принять диктат режиссера я могу только добровольно. И это должен быть человек, которому доверяю. На репетициях «Сертификата жизни» что-то у меня получалось, что-то нет. Но не было ни секунды сопротивления. Надо сказать, что Михаил Владимирович поработал над пьесой, многое убрал, и она стала более энергичной.

– Сколько времени вы репетировали?

– Чуть меньше двух месяцев. Практически без выходных. С небольшим перерывом на январские праздники. Даша с невероятным упорством, терпением и обаянием добивалась возможности репетировать в подходящем пространстве. Сначала она договорилась с синагогой на Поклонной горе. И этот период репетиций прошел плодотворно, и само место имело важный смысл. А уже 5 января мы пришли в «Шалом», где нам предоставили репетиционную комнату. Конечно, Олег Липовецкий и его театр проявили большую щедрость. Вся наша команда благодарна за отношение к проекту.

– Когда читала пьесу Рона Элайши, думала, что поставить ее непросто. Из-за заранее просчитанных реакций широкого зрителя. Михаил Бычков предложил такую форму спектакля, в которой важны моменты остранения, даже выхода актера из образа. Ваша героиня время от времени появляется с картонкой, на которой написано: «Прошел год». Прием ритмизирует спектакль, как череду почти цирковых номеров (критики много писали о том, что героини выглядят как клоунессы). Насколько органично вы себя чувствовали в эксцентрическом рисунке роли, предложенном режиссером?

– Я вообще очень люблю форму. На мне долго было клеймо инженю, голубой героини. Это связано с моими ранними ролями в кино. Я всегда понимала, что это очень опасное амплуа, и из него надо выбираться. Потому что с возрастом это будет уже неинтересно никому, и мне в первую очередь. Хотя в театре мне выпадали разноплановые роли, дававшие возможность развиваться.

– Вспоминается ваш моноспектакль «Исповедь Анны», поставленный в 1998 году Андреем Эшпаем. Вы играли Анну Каренину не героиней, а женщиной скорее нелепой, странной, чем роковой. Она разъезжала по сцене на самокате, меняла маски и детали костюмов, примеряя образы романа.

– Это был потрясающе смелый спектакль, я очень благодарна Андрею, что он придумал его для меня. Нас поддержала невероятная, совершенно отчаянная Галина Борисовна Боголюбова со своим агентством «Богис», где она спродюсировала такие изумительные спектакли как «N» (Нижинский), «Башмачкин». Мне было очень трудно и репетировать, и играть «Исповедь», но после этой работы в профессии я уже ничего и никогда не боялась.

Мне кажется, если бы мы стали играть «Сертификат жизни» в деловых костюмах, в интерьере кабинета чиновницы, это было бы невыносимо скучно. Когда Михаил Владимирович показал эскизы костюмов Натальи Войновой, я сразу поняла, в каком направлении мы движемся. У моей героини появились пиджак с плечами, парик со второй «головой», и сразу стало понятно: полдела сделано. Я все еще продолжаю волноваться перед спектаклем, но надеюсь, что лишнее волнение пройдет.

– Поговорим о вашей героине Эрике. Поначалу она кажется олицетворением немецкого Ordnung (порядка). Она напомнила мне вашу героиню Веру в одном из лучших спектаклей Миндаугаса Карбаускиса «Семейный альбом». Первое впечатление оказывается обманчивым, и вскоре мы понимаем, что Эрика – «хорошая немка». Для вас важно было показать национальные черты героини?

– Да. Михаил Владимирович на этом настаивал. Мы сначала пробовали придать репликам Эрики если не акцент, то какую-то мелодику немецкой речи. Но потом он стал эту краску убирать. Мне даже было жалко, потому что я как-то вошла во вкус, и мне нравилось так разговаривать. Надо сказать, что во мне есть немецкая кровь. Моя бабушка Мария Карловна Гейслер – из немецкого купеческого рода. Мы с братом Юрием Вяземским изучали фолианты в Румянцевской библиотеке, подтвердившие наше происхождение по линии бабушки от обрусевших немцев, живших в Петербурге, прихожан лютеранской кирхи на Васильевском острове.

Если вернуться к нашему спектаклю – он о трагедии двух народов. Мой свекор, изумительный композитор Андрей Эшпай воевал всю войну на передовой, дошел до Берлина, участвовал в уличных боях. Он был военным переводчиком. Спустя годы у него возникли очень тесные связи с Германией, он приезжал туда с концертами. Его друг, немецкий дирижер, который очень любил Андрея Яковлевича и много играл его музыку, при каждой встрече говорил о вине немцев.

– По замыслу режиссера, каждая героиня получает возможность высказывания, для каждой придуман музыкальный номер. В память об отце-коммунисте Эрика поет «Песню единого фронта» на стихи Брехта. Вы поете зонг по-немецки.

– Очень трудно было его запомнить. Я учила английский и французский, а немецкий – никогда. Со мной занималась немецким моя внучка Варвара, и я очень ей благодарна за уроки.

– Историк и философ Михаил Гефтер формулировал: «Не бывает Холокоста против одного народа, Холокост против всех». Он признавался, что история вошла в его жизнь с рассказами его бабушки. В Театре Маяковского вы вместе с Зоей играете спектакль «Московский хор», поставленный Никитой Кобелевым. В текст Людмилы Петрушевской вплетена история вашей семьи, зрители видят портрет вашего деда.

 – Эрика говорит, что она «с этим росла», имея в виду трагедию семьи. Так могу сказать и я. Мой дед Станислав Венедиктович Станкевич, человек кристальной порядочности и чистоты, работал в генштабе и распределял жилплощадь, а сам жил в одиннадцатиметровой комнате с женой и двумя детьми. Он свято верил в то, что страна строит прекрасное будущее. Его арестовали, страшно мучили и расстреляли 12 ноября 1937 года. А бабушку в декабре выслали из Ленинграда на север, в Каргополь. Папе моему было одиннадцать, а его сестре три с половиной года. Второй дед, Вяземский, ждал ареста, и у него чемодан на этот случай был приготовлен. Слава богу, его не забрали. Уже в сознательном возрасте я прочла «Архипелаг ГУЛАГ». Как известно, чтение Солженицына было занятием опасным, могли перекрыть кислород. Но как ни странно, ко мне очень хорошо относились в ЦК ВЛКСМ. Я ездила заграницу с фильмами, на фестивали советского кино. Выступала на вечерах, пела под гитару песни Александра Галича. Правда, не называя автора. Говорила, что поэта не знаю, он погиб. Потом на меня написали донос, доложили, что я пою Галича. Года два меня никуда не выпускали, позже снова разрешили выезжать. Я возила в Москву запрещенные книжки, тамиздат, газету «Русская мысль». Потом наступила перестройка, и все то, что я привозила с риском, если не для жизни, то для последующих поездок, стало доступным.

– На меня сильное впечатление произвел эпизод в фильме Владимира Грамматикова «Смотри на меня». Вы играете политзаключенную, которой удалось бежать из лагеря. Эпизод небольшой, но, на мой взгляд, очень значительный. Он напомнил мне пронзительную сцену из «Француза» Андрея Смирнова, где две дамы из «бывших» (блистательные Наталья Тенякова и Нина Дробышева) вспоминают свое лагерное прошлое.

 – Для меня предложение Владимира Грамматикова стало подарком. Счастливой возможностью поработать с режиссером, с которым мы давно знакомы, и, конечно, обрести прекрасную партнершу, актрису Сашу Урсуляк. Чудесной была атмосфера на съемочной площадке, где все оказались объединены не только общей работой, но и общей идеей. Мне хотелось, чтобы моя героиня была похожа на бабушку. В моем семейном альбоме есть ее фотография, снятая вскоре после того, как она вернулась из ссылки. По этой фотографии видно, через какие страдания ей пришлось пройти. Она очень рано поседела, а ведь в ту пору ей не было и пятидесяти. Помню рассказы бабушки о ссылке. На работу не брали, детей кормить было нечем. И потом ее поставили охранять дровяной склад, дали огромный тулуп и ружье. Рассказывая об этом, бабушка смеялась. «Что же тут смешного?» – спрашивала я. «По-моему, это было забавно». (Евгения Павловна внезапно «стареет» на глазах, перевоплощаясь в невероятно трогательную, очень пожилую даму.) Ее манеру говорить я попыталась воспроизвести в «Трех высоких женщинах». И когда моя тетя пришла на спектакль, она сказала, что готова была поверить в переселение душ.

Бабушка была невероятно светлым человеком, верившим, что добрых, хороших людей, больше, чем плохих. Когда уводили деда, он ей говорил: «Маруся, держись, не плачь, не унижайся перед ними». Я вспоминала об этом, когда играла мать Саши Панкратова в сцене ареста героя в сериале Андрея Эшпая «Дети Арбата». И всегда откликаюсь, когда возникает возможность высказывания на эту, мою, тему. Год назад принимала участие в проекте Ирины и Михаила Разумовских «Живые мемории», читала фрагмент книги Тамары Петкевич «Жизнь – сапожок непарный».

– Я дружила с Тамарой Владиславовной. Она училась на заочном отделении театроведческого факультета ЛГИТМиКа. Мы пришли в институт из школы, а она прошла совсем иную «школу». Кажется невероятным, как ей удалось в нечеловеческих условиях лагерного ада сохранить удивительную открытость, отзывчивость. В ее маленькую квартиру на Пушкинской улице шли за советом и поддержкой множество людей. Но вернемся к «Сертификату жизни». Спектакль идет с аншлагом. Как вы ощущаете зрительский отклик?

 – В последние годы чувствуется очевидное обострение зрительских реакций. Причем не только на премьерных спектаклях. И «Московский хор», и «Русский роман» идут так, как раньше не шли. Кажется, что произошел отбор аудитории – нет случайных людей. Публику волнует круг вопросов, которые раньше ее так сильно не занимали, а сегодня стали важными, насущными. В «Московском хоре» публика сидит на сцене, и нам, играющим в зале, видны зрители, горячо откликающиеся на отдельные фразы, реплики. На недавнем «Русском романе», шедшем в понедельник, собралась какая-то особенная «непонедельничная» публика. Зритель воспринимает все острее, ему близка тема страданий, бесконечной сложности человеческих отношений. В конце слышалось много молодых голосов, кричавших «браво»! «Сертификат жизни» встречают очень хорошо – спектакль воздействует эмоционально, и это принципиально. Я очень люблю и ценю именно такой театр.

Беседовала Екатерина Дмитриевская

«Экран и сцена»
Февраль 2026 года