Своего «Чуковского» режиссер Савва Савельев – одновременно автор пьесы и художник спектакля – выпустил в Театре имени М.Н.Ермоловой. Здесь в лице актера Данилы Козловского внезапно чуть было не поссорились Корней Иванович с Николаем Васильевичем, но, обернувшись в прошлое, попытались найти общий язык.

Уже слабеющий Николай Васильевич Корнейчуков, некогда взявший псевдоним Корней Иванович Чуковский, слоняясь по унылой советской больнице – примерно за полгода до своей смерти в 1969 году, – явно с претензией, с назойливым и упрямым бормотанием перечисляет, сколько всего было им в жизни сделано, помимо прославивших Чуковского детских стихов и сказок – скажем, в литературоведении. И обращается он явно не к обитателям больницы, пошло верещащим в местном буфете. До критических очерков о Чехове, Бальмонте, Блоке, Горьком, Мережковском, Брюсове, до строк переведенного некогда Пола Уитмена («Я вершина всего, что уже свершено»), до монографии «Мастерство Некрасова» обывателям во все времена дела нет. Большинство из них, привыкнув существовать под звуки неумолкающего телевизора, законсервировалось в состоянии ума «от двух до пяти». Круг их примитивных интересов, как и советский абсурд, постановщик выстраивает в спектакле максимально карикатурно, хотя и избыточно подробно.

В согнутой почти вдвое, шаркающей по унылому казенному учреждению седой развалине с гипертрофированным, словно у Сирано де Бержерака, носом (на лице актера накладная портретная маска) Данилу Козловского узнать нелегко. Мастерством преображения он словно передает привет своему коллеге Евгению Цыганову и его Евгению Эдуардовичу из спектакля «Моцарт “Дон Жуан”. Генеральная репетиция» Дмитрия Крымова.

Глумление над чудаковатым стариком, маниакально роющемся в коробке с рукописями, неожиданно и не слишком мотивированно переплавляется в его чествование. Исчезают тапочки и больничный халат, появляются стоптанные туфли и костюм-тройка с приколотым к лацкану орденом. И вот уже ликуют не только медперсонал и пациенты, выращенные на сказках Чуковского, но несутся через зрительный зал поздравлять сочинителя с днем рождения экстатичные или меланхоличные пожарные, повара, трубочисты и пионеры.

Утомленный праздником, во время которого он не раз вспомнит обвинения конца 1920-х годов в «чуковщине», вынужденное предательство собственных сказок и обещание (не сдержал) создать сборник «Веселая колхозия», герой надолго погружается в красочный сон, смешивающий реальную биографию с миром его персонажей. Изощренный сновидческий морок, занимающий весь второй акт – вдвое длиннее первого, явно сглаживает гипотетическое противостояние двух ипостасей Чуковского, примиряет Корнея Ивановича и Николая Васильевича. В таком сне можно попробовать стряхнуть с себя слова Крупской о «Крокодиле» («дают глотать какую-то муть»), ярлык «вредная стряпня» и любые требования вроде «откажитесь», «отрекитесь» и «покайтесь», но от всего болезненного, накопленного за жизнь, отгородиться не удастся. Особенно от письма на имя Сталина, в котором Чуковский предлагал почти что проект детского ГУЛАГа – отправлять социально опасных детей в специальные трудовые колонии. В спектакле Саввы Савельева герою Данилы Козловского невыносимо любое воспоминание об этом письме. «Это не я!» – кричит он, забравшись на табуретку, и отчаянно хочет в это верить.

…А снится Чуковскому ни много ни мало СНТ «Лимпопо» – диковинное пространство, заселенное его сказочными персонажами, виртуозно одетыми художницей Викторией Севрюковой в наряды от кутюр в мире животных. Сама же местность с зыбью бронзового песка, одиноким корявым деревом и меняющим цвета задником (художник-постановщик Филипп Шейн, художник по свету Иван Виноградов) рождает немало театральных ассоциаций: с шекспировской Иллирией, с ожиданием Годо, с визуальными впечатлениями от спектаклей Роберта Уилсона. Только вот проходит здесь вполне советское собрание под председательством Медведя с портфелем и уставом, а на тонконогую Муху-Цокотуху накатывают панические атаки.

Помолодевшему Чуковскому с очень печальными глазами являются в этом странном мире, где в дупле дерева пронзительно названивает телефон, а из-за кулис периодически вываливается в погоне за солнцем огромный крокодил, – самые разные спутники его жизни. Те трое важнейших поэтов, которым были посвящены его книги: Александр Блок, Анна Ахматова и Владимир Маяковский. Те трое из его четверых детей, которых ему было суждено пережить, и жена Мария. Самые пронзительные моменты посвящены их младшей дочери Муре, мучительно болевшей костным туберкулезом и умершей в 11 лет. Именно для нее сочинялись многие прославившиеся сказки и именно она, оказывающаяся в затяжном сне взрослой, уверяет отца в том, что он их фантазий не предавал и от них не отрекался.

Опираясь в своей «сказке для взрослых» на дневники писателя, которые Чуковский вел почти семьдесят лет – с 1901 года и до смерти, – Савва Савельев концентрирует внимание по большей части на «обратной стороне славы и всенародной любви». И вот эту обратную сторону Данила Козловский, не случайно в какой-то момент читающий пастернаковского «Гамлета», проживает с трагизмом.

Мария ХАЛИЗЕВА

«Экран и сцена»
Октябрь 2025 года