Хрупкая женская фигурка в белом платье повалилась на длинный стол, в самой его середине: лоб уткнулся в столешницу, ноги в лодочках на шпильках изогнулись и расползлись в неестественной позе, да так и замерли. Смерть к лицу холодному залу с непропорционально высокой двустворчатой дверью в три-четыре человеческих роста. Девушка, которая никому ни единым словом не перечила, поперхнулась костлявой рыбой и умерла. Сделала ровно то, на что все надеялись. И это почти финал почти гиньоля.

А начинается все в спектакле «Ивонна, принцесса Бургундская» по пьесе поляка Витольда Гомбровича – в постановке Хуго Эрикссена на Новой сцене Александринского театра – со сна-ужастика. Второй этаж двухуровневого пространства, выстроенного художницей-постановщицей Юттой Роттэ, здесь не однажды служит экраном. Перед сидящим на ступеньках парадной лестницы (съемки проходили в особняке Брусницыных) принцем Филиппом (Виктор Шуралев) возникает силуэт Невесты (Анна Блинова). Когда камера дает крупный план, то глаза на безжизненном лице девушки в подвенечном наряде закатываются, оставляя лишь демонические белки, а издевательски раскрытый рот скалится чернотой полусгнивших зубов.

После экранного затакта персонажи пьесы шагнут на подмостки, но видеокамеры будут следовать за ними почти неотступно, выводя на экран мимику или статику лиц. Live video, вроде эпизода, в котором королевская чета где-то за пределами сцены проявляет щедрость к подставному нищему, перемежается в этой «Ивонне» заранее снятыми сюжетами. Прямо же перед зрителем инфернальная дама (существующая лишь в воображении героини и заменившая двух суетливых теток из пьесы) готовит племянницу (та же Анна Блинова) к столкновению с реальностью. Седое, чернобровое, с алыми губами, в кожаном пальто и массивных ботинках, это существо в исполнении Елены Немзер извлекает худую девчонку из убогой ванны, подает короткое ажурное платье, кожаную куртку и туфли (все черное) и явно с умыслом отправляет в мир – прямиком на какую-то туманную провокацию. Девчонка без возражений следует за «теткой», чтобы тут же наткнуться на золотую молодежь под предводительством принца Филиппа.

Молодые люди, недовыпустившие пар на теннисном корте (его тоже демонстрируют на экране), вцепляются в сомнамбулическую незнакомку, фиксируют свои приставания на камеру и моментально отправляют видео в блог. Девушка в ответ на любые вопросы, в том числе об имени, хранит молчание, принц, одуревающий от скуки, нарекает ее Ивонной и ради хоть какого-то развлечения объявляет своей невестой. Кто-то из дружков возбужденно комментирует: «Это пранк!» Дальше все как положено: анемичную невесту переодевают в теннисный костюмчик с короткой юбочкой, предъявляют родителям – а она по-прежнему молчит, но молчит удивительно разнообразно. То покорно, то бесстрастно, то отрешенно, то с вызовом, то лицо ее озаряется детской улыбкой (после вопроса о вере в Бога), а то она уверенно скрещивает на груди руки, разваливается на стуле или плюет в лицо якобы влюбленному в нее мужчине.

Анне Блиновой удается аскетичными средствами передать нечто схожее с природным явлением «глаз бури» – будоражащее спокойствие в эпицентре катаклизма.

Молчание пришелицы окружающие воспринимают как обвинение, принимаются копаться в себе и, разумеется, натыкаются на грязные тайны, о которых старались не вспоминать. Скелеты и скелетики валятся из шкафов этого королевства, словно хармсовские старушки, Ивонна апатично безмолвствует, Филипп не знает, как выкрутиться из ситуации, король Игнаций (Петр Семак) и королева Маргарита (Александра Большакова) по-плебейски раздражены и уже не выглядят властным монолитом. Как писал Григорий Дашевский о малоизвестном до поры – вплоть до 1960-х годов, а в России так и вовсе до 1990-х – писателе, «Гомбрович улавливает мельчайшие тонкости в невидимом взаимодействии между людьми, но изображает эти тонкости в стократном, фарсовом, увеличении».

Героям Хуго Эрикссена снятся кошмарные сны (в спектакле сновидческого хоррора даже с перебором), подталкивают к чудовищным мыслям и поступкам. Серая мебель дежурно меняет расположение, создавая иллюзию жизни, створки серых дверей беззвучно открываются и закрываются, а в мозгах у обитателей дома вызревают способы, как избавиться от Ивонны, расправиться с ней раз и навсегда.

Абсурд происходящего увенчивается варварским замыслом: подать на приеме в честь помолвки принца костлявую рыбу – в уверенности, что робкая и беспомощная Ивонна (ее даже кормят с ложечки) непременно поперхнется костью.

Ивонна ожиданий не обманывает. С серебряного блюда на длинном столе она с каким-то утробным криком отчаяния (первый звук, ею изданный) руками хватает рыбину и вгрызается в нее, чтобы тут же подавиться и остаться лежать плашмя среди дорогой королевской посуды.

Режиссер как будто раскручивает параллельно две темы. Первую принято считывать в пьесе Витольда Гомбровича, написанной в 1938 году: инаковость, несоблюдение привычных рамок выводит из себя любой коллектив, будь то высшее общество или социальные низы. Вторая тема, идущая поверх драматургии, может быть обозначена вердиктом: «молчащий обречен».

Программка предупреждает, что в спектакле имеются «оправданные художественным замыслом сцены жестокости, которые могут вызвать психологический дискомфорт». На самом деле именно психологического дискомфорта нынешняя выдержанная интерпретация прославленной пьесы Гомбровича и недодает – задевает только разум, не чувства.

Мария Хализева

«Экран и сцена»
Июнь 2026 года