После премьеры спектакля Екатерины Половцевой «Три», которую выпустил в Галерее «Другое дело» частный «Кстати театр», стало понятно, что стоит говорить о возникновении довольно внятного течения под названием «новый московский сентиментализм». «Лёва» Рузанны Мовсесян в РАМТе, «Сентиментальное путешествие» Полины Кардымон в «Среде 21» и «Три», как фрагменты паззла, складываются в единую картину. В центре камерного пространства, где играют без микрофонов и на предельно близком к зрителю расстоянии, маленький человек предстает в подробном его актерском воплощении, с хорошо считываемой биографией и предлагаемыми обстоятельствами. Этот человек показан через оптику доброжелательного, понимающего, очень сострадательного к нему отношения. На фоне так и не возникшего пока главного героя/героев времени эти маленькие люди, второстепенные, если не третьестепенные с точки зрения «большой истории» и глобальных событий, становятся еще более ценны в силу своей соизмеримости с теми, кто заполняет зрительный зал. Персонажи всех трех спектаклей буквально становятся зеркалом, в которое глядится публика и узнает себя и своих знакомых. А их рассказы – про детство, родителей, путешествия, мучения плоти, любовь, быт, ошибки и нелепости – звучат так знакомо, что кажется, все про тебя. Как, собственно, и положено в сентиментализме. Еще важно, что истории всех трех спектаклей – из прошлого и чуть подернуты дымкой ностальгии.

Стиль этот требует психологического реализма в актерской игре. И даже в утрированно-театральном «Сентиментальном путешествии» артисты работают в манере «петелька-крючочек», а уж в «Лёве» и «Трех» и вовсе играют так, словно на экзамене в Школе-студии МХАТ.

От режиссеров такой стиль требует мудрости, человеческого объема, опыта столкновения с болью и смирения в профессии: готовности раствориться в артистах, словно отойти на второй план с тем, чтобы, рассказывая историю, не замусорить смысл собственными амбициями.

Два из трех спектаклей «нового московского сентиментализма» идут в Саду Баумана, где расположены «Среда 21» и, ровно с противоположной стороны, галерея «Другое дело», ставшая местом действия «Трех».

В двух из этих трех спектаклей играет Нелли Уварова, звезда РАМТа, руководитель благотворительного фонда «Наивно. Очень», актриса, вошедшая в пору своей артистической зрелости. Последнее время она, прекрасно работающая у Алексея Бородина на большой сцене, тяготеет к камерным пространствам, играет в частных театрах, в независимых проектах, и ее имя – гарантия осмысленности и профессиональной честности работы.

Художница двух из трех спектаклей («Сентиментальное путешествие» и «Три») – Ирина Уколова, умеющая создать театральность из ничего и на самом малом количестве квадратных метров. Пространство «Лёвы» же сочинила Мария Утробина. Вообще говоря, пока что «новый московский сентиментализм» – это женская история, стойкая и упрямая.

«Три» в постановке Екатерины Половцевой по пьесе Натальи Мошиной «Розовое платье с зеленым пояском» – история тоже женская. В фокус внимания драматурга попала Наташа – жена Андрея из чеховских «Трех сестер», дочь Андрея и Наташи Софочка, и Лидия Дмитриевна, выдуманный Мошиной персонаж, жена председателя земской управы Протопопова, с которым у Наташи «романчик».

В угловой комнате флигеля усадьбы Голицыных на Старой Басманной стоит 200-летний круглый стол, накрытый кружевной скатертью. За ним расположатся три женщины. Одна за другой они расскажут каждая свою жизнь. За общим столом и в пространстве одной пьесы – обитают они, однако, в разных временах. Лидия – в 1915 году, Наташа в 1930-м, Софочка – в начале 1980-х. Они выясняют отношения, предъявляют друг другу счеты, пытаются объясниться, утешают, мучают, добивают, смешат друг друга, выслушивают, плачут.

Портрет Чехова стоит на столе. Наташа кричит ему в ярости, что он их бросил. Персонажи так откровенны, что становятся для зрителей совершенно живыми. Их жалко. За них больно и страшно. За Софочку (Татьяна Шатилова), одинокую старушку с любой лавочки у любого подъезда страны – с глазами ребенка, любопытную, обиженную, льнущую к матери, обвиняющую ее во всех грехах. За нервную, кутающуюся в шаль Лидию (Татьяна Волкова) – изнеженный цветок начала века. Она могла бы быть Машей или Ириной в «Трех сестрах», та же порода. За крепко стоящую на земле, победоносную и совершенно несчастную Наташу с ее желанием жить и быть счастливой, вопреки тому, что она – «грубое шершавое животное», по словам ее мужа (да-да, она слышала и не простила). В спектакле героини явлены в том возрасте, близко к которому умерли. Лидия – в тридцать семь лет, Наташа – в пятьдесят, Софочка – около восьмидесяти.

Все три монолога выстроены по восходящей. Самый сбивчивый, рваный – первый, он отдан Лидии (вступление). Потом – большой, подробный, полный занятных деталей и бесстрашных актерских модуляций – Наташин (кульминация). И третий, сдержанный, недлинный, незабываемый, – Софочкин (финал). Пересказывать их нет смысла. Как перескажешь жизнь, столь же несложившуюся, как у трех сестер Чехова, не более и не менее нескладную, чем у каждого из нас?

Спектакль этот такой маленький (буквально: скатерть и коврик, три актрисы, круглый стол, два переносных софита, пара подсвечников, дальше – опционально, по возможностям сцены), что встанет на любую площадку. Это тот самый бедный театр, в котором главным становится человек. Укрупняется, увеличивается до полноценного сценического события каждое движение души, приобретает художественную ценность сама жизнь, которая толчками, нервными токами течет через души актеров и зрителей. Ведь пока мы смотрим на второстепенных персонажей «Трех сестер», пока перед нами проходит их жизнь, – идет и наша. И когда нам становится страшно за Лидию, умершую до революции от инфлюэнцы, за Наташу, у которой на войне погиб сын Бобик, за Софочку, в старости оставшуюся в полном одиночестве, – нам больно и за самих себя. «Новый московский сентиментализм» – про то, что начинаешь ценить не только жизнь других, но и свою. Просто жизнь.

Катерина Антонова

«Экран и сцена»
Февраль 2026 года