На фестивале искусств Горький +, который прошел в Москве на излете лета, ключевой темой, заявленной организаторами, должен был стать «диалог писателя с эпохой и современниками» (Львом Толстым, Антоном Чеховым, Фридрихом Ницше, Всеволодом Мейерхольдом, Федором Шаляпиным, Владимиром Маяковским, Сергеем Рахманиновым и другими). Он им и стал, с той лишь отчетливой тенденцией, что диалог велся с нашим временем, а современниками «вывихнутого века» оказались мы сами.

Второй год подряд фестиваль формирует внушительную театральную программу. В ее рамках были показаны спектакли: «Три» Камерного театра Малыщицкого из Санкт-Петербурга, «Чайка» Краснодарского академического театра драмы имени М.Горького, «Вишневый сад» Воронежского Камерного театра, «Мои университеты» Казанского ТЮЗа и созданные специально для фестиваля «История одной фотографии», «Горький. Любовь», «Прогулка в городе Т.», «Дачники», «Улей» (последний – совместно с Екатеринбургским театром современной хореографии «Провинциальные танцы»).

Самыми заметными и обсуждаемыми стали работы Петра Шерешевского, Антона Федорова и Елизаветы Бондарь.

«Если бы знать…»

Петр Шерешевский, как это у него принято, снова берет классический текст и использует его как отправную точку для собственной истории, виртуозно работая с культурным мифом. Но показанная на фестивале работа не из разряда интимного разговора с самим собой или полемики с автором. Здесь, как видится, личная боль возведена в ранг всеобщей. Спектакли Шерешевского всегда выглядят зеркалом того, что внутри у зрителя. Но его «Три» по чеховским «Трем сестрам» (автор Семен Саксеев – псевдоним режиссера в драматургии) – это даже не зеркало, это – лупа, под которой становятся беспощадно видны все ментальные травмы современного человека, словно незатянувшиеся рубцы на теле.

Герои этой истории живут во времена локдауна и ковида, бушующего за окном, как пожар в «Трех сестрах». У Чехова пожар – предвестник катастрофы, он разрушает не только город, но и последние надежды героев, пророчит распад семейных и любовных связей. У Шерешевского же пандемия становится вестником приближающейся катастрофы, которая в скором времени сокрушит не только семью и любовь, но унесет множество жизней. Шерешевский семейных связей не выстраивает изначально: Ольга, Маша и Ирина – подруги, Андрей – их добрый приятель. Другое время, другие профессии, другие интерьеры. Из классической пьесы сохранены имена. Текст лишь сюжетно обращен к Чехову, но по смыслу отсылает все к тем же неразрешимым противоречиям, в основе которых мысль чеховского Андрея: «Настоящее противно, но зато, когда я думаю о будущем, то как хорошо!» Противно здесь, впрочем, не только настоящее, но и прошлое, отравленное насилием, болью, ложью. Ирина, например, пережила токсичные отношения с бывшим парнем, а также постоянно сталкивалась с ненавистью отца. Маша очевидно уже давно не удовлетворена семейной жизнью с мужем – верным, умным, трогательным и таким же несчастным, как она сама, Ольга в принципе разочарована в любых отношениях. И все разговоры, откровения, ссоры и примирения происходят на фоне бесконечных пьянок. Люди пьют… много пьют, а в их душах совершается трагедия. Но Шерешевскому, вероятно, хотелось создать своего рода оптимистическую трагедию. Смерти Тузенбаха здесь не случится. А в финале режиссер соберет всех своих героев за новогодним столом и даст им возможность традиционно помечтать под бой курантов и музыку из «Иронии судьбы» о лучшей жизни, ведь самое страшное в пандемию, как кажется, уже пережито. Но за новогодним, праздничным январем следует февраль. «Если бы знать, если бы знать», – слова из финального монолога чеховской Ольги.

«Наш климат не может способствовать в самый раз…»

В спектакле «Три» водой тушат не разгоревшийся пожар, а собственные полыхающие чувства. Квартиру, в которой живут Ольга и Ирина, заливает сверху сосед. А Маша – в шикарном алом платье – сама расплескивает воду из ведер, топит в ней пространство коммунальных комнат и, словно роскошная половая тряпка, изящно катаясь по скользкому, мокрому полу, впитывает собой влагу.

В «Вишневом саде» Антона Федорова все события разворачиваются вокруг (или внутри) «колдовского озера», а вернее того, что от него осталось, – мелкой, жалкой лужицы, в которой отражаются кошмары: то голые ветки уже не существующих вишневых деревьев, то силуэт утонувшего мальчика Гриши. В финале, словно подтверждая свою потустороннюю, загробную природу, «озеро» забирает к себе Фирса. Смерть приносит облегчение и вечную молодость: «старик» танцует брейк-данс, выделывая причудливые фигуры прямо в луже.

Спектакль «Вишневый сад» практически лишен сценографии. В отличие от сверхбытового пространства питерской квартиры в спектакле у Шерешевского, мир чеховских героев у Федорова – это пустота, ощущение промозглости, сырости. Май по Чехову, как он есть. «Сейчас утренник, мороз в три градуса, а вишня вся в цвету. Не могу одобрить нашего климата. Не могу. Наш климат не может способствовать в самый раз», – говорит Епиходов. Немного теплее становится, если взять в руки семейный фотоальбом и присесть возле гигантской люстры, валяющейся на полу. Люстра-костерок – Раневская около нее греется.

Если Шерешевскому понадобилось написать свою собственную пьесу по мотивам «Трех сестер», то Федоров на 90 процентов использует чеховский текст. При этом авторские диалоги и монологи, написанные более 120 лет назад, звучат как вербатимы и становятся историями повседневности самых обычных людей. Все их реплики обращены в никуда, все они категорически не слышат друг друга и по многу раз повторяют одно и то же. Внешняя пустота оборачивается здесь ментальной глухотой.

Три в одном

Одна-единственная фотография, и целых три истории от создателей постановки – в них переплетаются судьбы не только писателя Горького, его далекого окружения и всей страны, но и наших современников.

Александр Плотников и Елизавета Бондарь. Драматург и режиссер. Их разделяют тысячи километров в настоящем и разрыв отношений в прошлом, а соединяет мобильная связь и задача создать спектакль о Горьком для фестиваля. Слишком реалистично, если бы не заявленный жанр – мокьюментари-детектив, в котором вымысел так похож на правду. София Сливина и Сергей Волков играют в «Истории одной фотографии» режиссера и драматурга соответственно. Внутри этого сюжета, посвященного процессу рождения спектакля о Горьком и взаимоотношениям между его создателями, все движется по законам метадрамы, которую можно охарактеризовать так: «пьеса о том, как ставится пьеса».

Безусловно, и сама авторская идея, и способ актерского существования связаны с понятием «новая искренность», с ее неуютной откровенностью и доверительной дневниковой формой. Разговоры героев о любви, жизни, творчестве носят и бытовой, и философский, и остросоциальный характер, к тому же пронизаны темой эмиграции: как в послереволюционной России, так и в современной. Ведь отправной точкой для рассказа о Горьком становится его решение о возвращении из эмиграции на родину. И здесь живой план сменяется кукольным, а вся история, связанная с территорией Горького, преподносится с помощью настольного кукольного театра. Придуманный сюжет, так правдоподобно стилизованный под документальный, можно было бы смело озаглавить также, как и сам фестиваль – Горький+, ведь рядом с фигурой писателя постоянно присутствует фигура вымышленного пролетарского фотографа Левицкого, всю жизнь мечтавшего запечатлеть Горького. Каждый из них проходит свой путь разочарований и очарований, боли и радости, а точкой пересечения этих дорог становится пароход, плывущий на Соловки, на котором в 1929 году происходит первая и единственная встреча фотографа и писателя. Левицкий делает ту самую фотографию Горького, а незримым фоном для нее становится будущий исторический факт: за 4 века в Соловецкий монастырь было заточено 316 человек, за одну ночь 1929 года убито 300.

Светлана БЕРДИЧЕВСКАЯ

«Экран и сцена»
Сентябрь 2025 года