Натан в спектакле «Натан Мудрый» Петра Шерешевского в театре «Шалом» живет в цехе по переработке автомобильных покрышек. Ест на столе, составленном из старых палет, сидит на шинах. Вместо ванны у него водопроводный заводской слив, урчит старенький холодильник, в углу ободранный диван и покосившийся торшер с помойки. Стены выложены кафелем в трещинах и потеках. Неуютно, сыро. Это не дом, а убежище, пристанище, откуда можно за секунду бежать, и не останется ни следа от живших тут людей. Разве что пианино – старое, немецкое, с медными канделябрами (художник Фемистокл Атмадзас). В доме подросток, дочь. Девочке надо заниматься. Дочь – главное в жизни Натана.

Знатный купец? Богатейший человек Иерусалима? Так у Готхольда Эфраима Лессинга в пьесе «Натан Мудрый». У Шерешевского Натан – делец, беженец, старая хитрая лиса, знающая, как уйти от любой опасности. Мудрец? – Да, потому что много били. Да, потому что в любой момент ждет подставы. Да, потому что боится ежесекундно и не зря. Да, потому что каждую минуту живет как последнюю, – на самом деле, не на словах. Знает, что деньги, дом, должности – все тщета, кроме самой жизни. Глаза у него, словно у приговоренного к казни. Наверное, поэтому Натан в исполнении актера Дмитрия Урусова, одного из лучших в труппе «Шалома», так легко относится к постоянным оскорблениям в свой адрес. Почти совсем не обращает внимания на слово «жид», которым то и дело тычут ему в лицо, как палкой. Так поступает Храмовник (Антон Шварц), спасший его дочь из пожара, помилованный султаном, но так и оставшийся подлым гаденышем с раздутым до небес эго, и в этом он похож на султана. Они оба – так и не выросшие развращенные мальчики, облаченные властью и оружием. Ни за что не отвечающие эгоисты, которых жизнь вообще ничему не учит, буквально идущие по трупам. Но именно в Храмовника влюбилась дочь, и Натан терпит его, хотя все понимает про него практически сразу.

Переписавший пьесу Лессинга 1779 года создания Семен Саксеев сократил много текста, персонажей и целые сюжетные линии. А слово «жид» оставил и сделал в спектакле московского еврейского театра «Шалом» акцентным, краеугольным. Натан живет в мире, сочащемся ненавистью, нетерпимостью, агрессией и кровопролитием. Он живет в мире, где человеческая жизнь не стоит ничего. Он должен растить дочь и зарабатывать деньги в обществе, которое управляется истеричным избалованным сумасшедшим (султана Саладина играет Евгений Овчинников) и его маниакальной сестрой-садисткой Зиттой (Карина Пестова). В их руках все люди – куклы. Это решено в последней сцене буквально, когда Рэху, дочь Натана (Элизабет Дамскер), приводят к Зитте во дворец. – Для развлечения? В рабство? Для опытов? В любом случае, насильно. Рэха реальная стоит внизу, наряженная как кукла. А в руках у Зитты, которая спряталась на галерее и видна нам только благодаря глазку видеокамеры, Рэха – кукла. Старая, советская, резиновая, из нашего детства. Ей можно оторвать голову, приделать обратно, и ничего не будет. Живая Рэха внизу на деревянном помосте буквально умирает от страха, пока венценосная дрянь забавляется с ней. Выращенная Натаном девушка понимает: отсюда не вырваться. Это даже не концлагерь. Это царский дворец. Здесь надежды на избавление нет совсем.

Камеры здесь везде. Не только потому, что это спектакль Петра Шерешевского. Но и потому, что мир, в котором живут его персонажи, нашпигован слежкой. У Натана в доме камеры тоже есть. А доступ к ним есть у султана. Мы узнаем об этом, когда Зитта включает запись, чтобы с ее помощью шантажировать казначея, заставить его привести во дворец Натана – и ограбить его. Именно после этого Аль-Гафи (Антон Ксенев), дервиш, когда-то соблазнившийся высокой должностью царского казначея, бросает все и уходит к Гангу под песни своих любимых The Beatles – под Come Together, с помощью которой он умоляет старого друга бросить все и пойти с ним. Но как Натан может? У него дочь. А у одинокого дервиша – лишь усталость от мира и мечты о вселенском рае, где нет войн, болезней, боли, – как в песне Imagine, которую после войны пели Битлы и которой мы все верили до наступления настоящего, некалендарного XXI века.

Когда Натан приходит к султану, его раздевают до трусов и обдают из шланга мощной струей воды два сотрудника – госбезопасности? цеха по переработке покрышек? Им все равно. Они выполняют свою работу, не вдумываясь и не меняя выражения лиц. Фотографии именно этой сцены поместили на обложку программки. На них голый седой человек безуспешно пытается закрыться от бьющей ему в лицо – воды? дула пистолета? жизни? Таким, обнаженным, беззащитным, он рассказывает султану притчу о трех религиях – мусульманстве, христианстве и иудаизме, из которых ни одна не хуже и не лучше других, как не лучше мусульманин иудея. Главное, что он человек. Об этом пьеса Лессинга. Кстати, именно она первой из наследия классической немецкой драматургии была поставлена в Берлине после победы над фашизмом и стала своего рода театральным символом возвращения к нормальной жизни, где люди – прежде всего люди, а уж потом мусульмане или христиане (репертуарный выбор «Шалома» никогда не бывает случайным). Но у Шерешевского все попытки героя оказываются обречены на провал. Натану, много лет назад потерявшему в христианской резне семью и вырастившему приемную дочь, благодаря ей вернувшемуся к жизни после страшной трагедии, так и не удается убежать, спастись – ни от султана, ни от католиков, решивших его сжечь за то, что он воспитал крещеного ребенка вне законов христианской веры. Анекдотичный финал Лессинга, где все персонажи оказываются родственниками и «да будет всем счастье», у Шерешевского выглядит как чистое издевательство – вроде индийского кино с танцами, что и происходит на сцене буквально. Понятно, что никакого счастья не будет. Никто из этого проклятого дворца, от сумасшедших брата с сестрой не вырвется. Все зря. Как и перерабатывать покрышки в мире, утопающем в крови.

Финалов в спектакле несколько, что утомляет, так как продолжительность действия к этому моменту уже переваливает за три часа. Звенящая нота настоящей трагедии, которую можно было бы взять в «Натане Мудром», глубокие, больные мысли создателей тонут в многословии, бесконечных отступлениях, пояснениях, постскриптумах, танцах, песнях (куда же Шерешевский без Ванечки и Оркестра приватного танца) и покрышках, которые из художественной метафоры становятся грязной пылью с золотыми крошками.

Катерина АНТОНОВА

«Экран и сцена»
Сентябрь 2025 года