На фестиваль Горький+ в Москве привезли воронежский хит – «Вишневый сад», поставленный в Камерном театре в конце 2023 года приглашенным режиссером Антоном Федоровым, ранее выпустившим там же «Ребенка» Фоссе. «Вишневый сад» вышел в канун увольнения художественного руководителя Михаила Бычкова, тридцать лет стоявшего во главе созданного им театра, и стал сценической рифмой к этому трагическому нехудожественному событию.

Федоров – поэт бездейственности и безвременья. Его завораживает не течение, а темная стоячая вода. Те спектакли, драматургическую основу которых берется сочинять он сам, тяготеют к статике настолько, что при всей придуманной до крошек и мошек жизни в них может ничего не происходить, кроме этого головокружительного заглядывания в ничто – таковы его «Котлован» и «Шинель», «Королевство кривых» и «Буковски». Пьесу Чехова режиссер не переписывал радикально, пружину действия оставил целой, добавил лишь реприз персонажам. Историю утраты разоренного имения он превратил в картину Страшного суда над старшим поколением, и это едва ли не самый темный и безысходный вариант «Вишневого сада», что мне приходилось видеть. 

Первый акт в нем – та самая стоячая вода с мелкой рябью диалогов, проходов и прочего, засасывающая, почти вязкая, а второй акт – взрывной и оглушительный, как выплеск долго копившегося напряжения.

Образ вишневого сада здесь – тень, призрак, отражение в бескрайней луже на темной сцене. В эту лужу с осенними листьями забредают то в обуви, то босиком, в нее падают, туда летят обрывки парижских телеграмм. От нее сыро и зябко, она залила все пространство, вытеснив людей на края, а когда они оказываются в воде – не глядя под ноги, как Раневская, в сандалиях из ухарства, как Епиходов и другие, – за них тревожно и тянет передернуть плечами.

В темном зеркале воды отражаются зелеными мерцающими венами ветви некоего сада, вряд ли до сих пор существующего. Как нет и дома – есть дверь на заднике, уходя в которую, персонажи безгласными черно-белыми тенями появляются на экране рядом. Зачумленный дом, войдя в который, теряешь жизнь, становишься призраком. Самое же страшное и самое главное – зеленый, как те мерцающие ветви, так же проступающий из водной глубины призрак мертвого ребенка, утонувшего сына Раневской Гриши. Какая уж тут жизнь возможна, какое спасение имения – это царство смерти.

Свою Раневскую актриса Наталья Шевченко тщательно состарила и изуродовала. Любася, как зовет ее брат, не вылезает из кроссовок, растянутого черного свитера и блеклого плащика. Да еще лупоглазая лягушачья маска для сна вздета на лоб, под нею – очки, на голове – небрежная гуля из спутанных волос. Стертое бледное лицо. Оболочка себя былой. Нет в ней ни кокетства, ни страсти, ничего, кроме страдания и сознания своей греховности, вины. Она приезжает на личную голгофу – ей вовсе нечего тут делать, кроме кроткого, через полуулыбку, сквозь болтовню о ерунде, страдания, выжигания себя стыдом и памятью. «За грехи», – она говорит это словно самой себе, никто все равно не поймет, не адресуется ни к кому, все время погружена во внутреннее больше, чем обращена к внешнему.

Удивительно решен здесь и Гаев – у Камиля Тукаева он умный и мужественный человек, никакой детскости и несуразности, обычно придаваемых этому персонажу. «Дядя Леня» все понимает про всех, про себя, про скорое будущее их дома, поэтому он берется отчаянно комиковать, неостановимо трепаться, чтобы хоть этой завесой слов и не всегда удачных шуток оградить тех, кого любит. Ком в горле, когда он прижимает к себе головы Ани (Анастасия Павлюкова) и Вари (Яна Кузина) – от нестерпимой боли у него на секунду спадает клоунская маска, за которой полные тоски глаза, и срывается голос: «девочки, бедные мои девочки», но тут же берет себя в руки. Когда Гаев оттягивает ответ на вопрос Раневской, кто купил имение, он устраивает дикую буффонаду, носясь кругами вокруг лужи, в центре которой она безучастно сидит на случайном офисном стуле. Он лепит из себя дурака, лишь бы еще минуту пощадить сестру, как будто произнесенное имя упадет гильотинным ножом. Пока он достает из багажника своего старенького фолькса ненужные кульки и с интонациями Деда Мороза заводит все громче и отчаяннее «Дядя Леня не пустоооой!», заходит на второй круг, на третий – у него едва жилы не лопаются и пот бежит по вискам, так он старается всем собой удержать падение гильотины. «Ну, помоги же мне», – бросает он Лопахину, сидящему в неловкой, нахохленной позе рядом.

Лопахин у Василия Шумского – человек на пороге решения, которое сломает ему жизнь, и он это ясно сознает. Это самопожертвование. Страшный дом, селение смерти, покоящееся на погибшем мальчике, несет гибель каждому его владельцу, и купить его – означает взять себе эту судьбу. По сути, акт покупки вишневого сада для Лопахина – акт спасения других ценой собственной гибели, он берет на себя карму проклятого места со всеми его тенями и грехами. Поэтому он так медлит, так тягостно задумчив, ежится, кутается, кашляет и бормочет что-то невнятное. Это христианский поступок спасения из жалости и любви, а как он это там себе рационализирует про деда-крепостного – уже неважно. Сам знает, что все кончено, ничего не празднует и бежит прочь после торгов, не срубив ни одного дерева. С Варей не связывает его ничего, ни тени чувства. Да и что общего может быть у этого человека с больными глазами с нею, жаркой, сильной, кидающейся, как птица, каждого обнимать и укутывать – психофизика Яны Кузиной такова, что физически не совместима с сырым гнилым пространством с болотно-зелеными огнями, и ее рыжей громкой Варе, звенящей связками ключей, как цыганским монисто, здесь остаться невозможно.

Тот, кого смерть Гриши буквально лишила рассудка, – Петя, его учитель. В спектакле Андрей Новиков играет блаженного, но не счастливого в своем беспамятстве, а беспрестанно мучающегося юродивого. С рассудком он почти утратил и речь, мычит, заикается, но его не только не гонят из дома, с которым он связан узами горя и вины, от него Раневская покорно принимает обличения как горькую правду. Ни о любви к Ане, ни о будущем, ни о надежде речи тут быть не может – ни для него, ни для кого.

Спектакль Антона Федорова о прошлом, довлеющем над настоящим, уничтожившем будущее. О вине старших, которые ели библейский кислый виноград, оставив детям оскомину. Суть высказывания – насмешка горькая обманутого сына над промотавшимся отцом. Что там было, в чем все виноваты, чем грешны – подробности опущены. Молчаливое сообщничество связывает брата и сестру с Фирсом, лишенным слов вообще.

Но было там что-то такое, что для них тогда стоило всего – и этого позднего опустошения, и обездоленных дочерей. Какой же силы энергия, наркотической, безумной, рок-н-ролльной была в той молодости, за которую сейчас они так страшно платят. Об этом – танец Фирса в исполнении молодого субтильного Николая Гаврилина, когда все уехали и ушли, и никто его не запер – он сам остался в этом доме, где зеленое сияние стало нестерпимым и залило все, и в этих лучах и брызгах можно вечно танцевать одному под Radiohead, как будто нет ни времени, ни старости, ни воздаяния, ни смерти.

Наталья ШАИНЯН

«Экран и сцена»
Сентябрь 2025 года