Премьерный пасьянс

Сцена из спектакля “Король Лир”. Фото А.ХАРИТОНОВА

Сцена из спектакля “Король Лир”. Фото А.ХАРИТОНОВА

Чрезвычайно интересный премьерный пасьянс сложился в этом сезоне в “Мастерской Петра Фоменко”. Театр отметил свое 25-летие – из них почти семь лет прошло без его создателя. В “Короле Лире” У.Шекспира у нынешнего художественного руководителя Евгения Каменьковича сквозит горечь о том, к какой катастрофе приводит легкомысленно отданная власть. В чеховской “Чайке” в постановке Кирилла Пирогова доминирует абсолютное торжество старых форм. Если сопоставить эти две темы с жизнью и репертуаром самой “Мастерской”, может показаться, что в ее ближайших творческих перспективах мало обнадеживающего. И вдруг в конце сезона выходит абсолютно хулиганское и невероятно смешное “Завещание Чарльза Адамса, или Дом семи повешенных” в режиссуре и хореографии Олега Глушкова – его можно смело назвать самой неожиданной премьерой сезона.

“Король Лир” не слишком изобретателен по режиссуре. Сценография Александра Боровского лаконична – действие раз-ворачивается на круглом белом пятачке подмостков со сферически выгнутой стеной позади. Макет архаической сцены, идиллически чистой сцены театра как храма. Площадка подвижная – королевство делится сначала на три, а потом, когда доля непокорной Корделии отдается ее сестрам, – на две части. На протяжении всего действия это пространство бесконечно сотрясается и рвется на куски. А Лиру остается только растерянно смотреть на происходящее, не веря, что все это – плоды его собственного необдуманного решения. В исполнении Карэна Бадалова в нем нет ни особенного величия, ни отцовского отчаяния. Лир словно и не король вовсе, и уж точно не отец-основатель государства. Олицетворение властителя, которому власть досталась, вероятно, волей неизбежности, по наследству. И оказалась не по плечу. Аналогия с самим постановщиком напрашивается недвусмыс-ленная.

Не хочу вкладывать в это ничего обидного. Но такова трагедия любого авторского театра, тем более, созданного гением. Второго Петра Наумовича Фоменко нет и быть не может, его театр закончился с его уходом. Но как принять это тем, кого он воспитал за два десятка лет? Кто привык к его школе, одному определенному языку? Евгению Каменьковичу досталось тяжелейшее бремя, непосильное. Может, из-за мягкости характера нового худрука или его неспособности трезво взглянуть на происходящее со стороны, но за семь лет после кончины Петра Фоменко в “Мастерской” не вышло ни одной по-настоящему большой удачи (за исключением вышеупомянутого “Завещания”, но о нем позже). Ни одного спектакля, ставшего бы действительно заметным событием. О “Золотой Маске” за “Сон в летнюю ночь” всерьез рассуждать не стоит – это, скорее, нечаянный выигрыш в лотерее, чем настоящее достижение. И уж точно не лучшая работа Ивана Поповски. Сюда не был приглашен на постановку ни один крупный режиссер, зато расцвела актерская режиссура. Сплошные “пробы и ошибки” под флагом “верности традициям”, рвущиеся теперь и на большую сцену. Театр превращается даже не в монастырь, замкнутый на самом себе, а в мавзолей. И конца беспределу актерской вольницы не видно. Представить такое изобилие “проб и ошибок”, выносимое на публику, при жизни Фоменко немыслимо. Но искоренить псевдодемократию в театре способен только сильный лидер. Как говорил Георгий Товстоногов, “театр – это добровольная диктатура”. Если же не способен удержать власть, любая попытка разделить ее в надежде сохранить мир и равновесие, как и в “Лире”, оборачивается разбродом и хаосом. И с каждым годом восстановить утраченные позиции будет все труднее. Почти невозможно.

В этом контексте очень показательно появление в репертуаре “Мастерской Петра Фоменко” чеховской “Чайки” – пьесы, где главным действующим лицом является Ее Величество Актриса. Центр маленькой вселенной, героиня, которой поклоняются и завидуют. В спектакле Кирилла Пирогова это отражено в полной мере. Первый режиссерский опыт он получил в работе с самим Петром Наумовичем над булгаковским “Театральным романом”. Позже ставил на курсе Александра Коручекова в Театральном институте имени Б.В.Щукина, выпустил на камерной сцене родного театра “Испанцев в Дании” П.Мериме и перенес на большую восстановленный спектакль Фоменко “Безумная из Шайо” Ж.Жироду. Кирилл Пирогов – режиссер не самодовольный и крайне осторожный, о своих постановках отзывается скупо и без претензий. Не устраивает себе в них бенефис – что вызывает особое уважение. Самое интересное для него – погружение в мир автора, а не возможность выразиться через него. В этом смысле уроки Фоменко он усвоил крепко, его “Чайка” выделяется в новейшем репертуаре “Мастерской” как дань памяти ее основателю. С бережным прочтением текста, узнаваемой актерской интонацией, игрой со словом, отличающей этот театр от других. Но, к сожалению, все эти достоинства в данном случае – шаг назад. Потому что ключевая мысль в спектакле – возможно, проявленная неосознанно, но отчетливо – в недоверии к любым поискам. Без понимания, что законсервировать эпоху и авторский стиль невозможно.

Время действия “Чайки” режиссер немного сдвинул: песни в исполнении Марлен Дитрих, неизменно элегантные брючные костюмы Аркадиной, которые некогда популяризировала немецкая актриса, а за ней и Любовь Орлова, – все это из конца 1920-х – начала 1930-х годов. Относительная стабильность – революционный террор и потрясения Гражданской войны остались позади, новый вал репрессий еще не накрыл всех с головой. В этой беззаботной атмосфере условной Барвихи пока еще могут существовать “утомленные солнцем” осколки прошлого – бывший статский советник Сорин и отставной офицер Шамраев. Первый в исполнении Андрея Казакова, с окладистой бородой а-ля Александр III, живет в каком-то иллюзорном мире, словно не замечая, что все вокруг изменилось. Или он тихий помешанный, заботливо оберегаемый окружающими?.. Шамраев Олега Ниряна все еще позволяет себе носить царскую военную форму, хотя и без погон и кокарды. Но судьба их предопределена: высокие деревянные заборы в декорации Николая Симонова явно напоминают стены вагонов-теплушек.

Аркадина и Тригорин в исполнении Галины Тюниной и Евгения Цыганова – звезды новой эпохи, добившиеся в ней успеха и уже пресыщенные им. Кумиры своего поколения, некие условные Валентина Серова и Константин Симонов. В этот мир страстно стремится прорваться провинциальная девочка Нина, волею судеб случайно к нему приобщившаяся. Мария Большова играет Заречную так, что с первых же сцен не возникает никаких иллюзий относительно ее влюбленности в Треплева. Как, впрочем, и в Тригорина: одаренная хваткая дебютантка по-настоящему одержима одной только сценой. И готова на все, чтобы пробиться на Олимп, стать второй Аркадиной. Но королевское место пока занято.

Маша в исполнении Серафимы Огаревой тоже разыгрывает любовь, но трагическую, в духе Веры Холодной. Искренне влюблен только Треплев. Герой студента ГИТИСа Рифата Аляутдинова вообще выбивается из всей компании, где каждый что-то изображает. Со своими творческими поисками, попытками пробиться через устоявшиеся представления – пусть ошибочными, несовершенными, но неравнодушными, – он здесь совершенно никому не нужен. Как не слишком-то нужны шаги в неизведанное и самой “Мастерской”. Зачем что-то искать и куда-то двигаться, если имеется нечто проверенное, успешно себя зарекомендовавшее? Новые формы не интересны ни Аркадиной в исполнении Галины Тюниной, ни самой актрисе. Она признанная королева сцены. Но ничего нового, к сожалению, в своей героине не открывает. Все те же узнаваемые приемы и фирменная интонация. Что такое для Галины Тюниной сыграть Аркадину, если она сама и есть Аркадина? Большая актриса, талантливая, уверенная в себе и своих возможностях. Тригорина она соблазняет играючи: картинно бросает накидку, чтобы пасть на нее к его ногам, мастерски очаровывает – опять же, не как любящая женщина, а как актриса, не сомневающаяся в своем магнетизме. Но после блистательной сцены соблазнения Глафирой Лыняева в “Волках и овцах” это, увы, выглядит самоповтором. Актриса и личность такого масштаба могла бы сыграть леди Макбет. Но кто бы для нее это поставил?..

Сцена из спектакля “Чайка”. Фото А.ИВАНИШИНА

Сцена из спектакля “Чайка”. Фото А.ИВАНИШИНА

Мне кажется, неслучайно именно “Театральный роман” стал последней постановкой Петра Наумовича Фоменко. Его завещанием и прозорливым предостережением. При жизни режиссера эта работа воспринималась больше как остроумная самоирония накануне 20-летия театра. Спустя годы после ухода Мастера становится очевидно, что “забронзовелость” основоположников – не шутка над собой, а тоскливая реальность, сбывающееся предсказание. Хотя Фоменко и выход подсказал. Что делать, если твое творение не приняли? – Устремляться в неизведанное, браться за неопробованное. Не прикрывать верностью традициям нежелание покидать зону комфорта, а рьяно искать, создавать то, чего прежде не делал.

В этом смысле появление “Лира”, первой большой трагедии в репертуаре театра, с возможностью для ряда артистов попробовать себя в непривычных “злодейских” амплуа, все же дарит надежду на выход за стабильные рамки. Амбарцум Кабанян в роли Освальда, Андрей Миххалев (Эдмунд), Василий Фирсов (Корнуолл) и особенно Полина Кутепова и Серафима Огарева, обольстительные и циничные негодяйки Гонерилья и Регана, – этим шансом наслаждаются сполна.

И абсолютно внезапным прорывом для фоменок стал новый спектакль Олега Глушкова – “Завещание Чарльза Адамса, или Дом семи повешенных”. Вместе с автором пьесы Сергеем Плотовым, художниками Вадимом Волей и Ольгой-Марией Тумаковой, а также композиторами Сергеем Боголюбским и Дарией Ставрович он сочинил страшно-смешную комедию. Так обозначили создатели жанр своей постановки, где сюжет “Ромео и Джульетты” и “Белоснежки” идеально сплетается с британской готикой и классическим английским детективом, музыкальная основа объединяет в себе мотивы рок-оперы, французских и британских мюзиклов, а визуальное оформление всех оттенков серого решено в духе ретро-комиксов. И все пропитано сочным юмором с множеством элегантно вплетенных цитат и аллюзий. Эрудиты считают здесь мотивы “Анны Карениной”, “Преступления и наказания”, “Собора Парижской богоматери” и других классических произведений. Неискушенные зрители просто получат удовольствие от мастерски разыгранной истории – артисты разных поколений “Мастерской” шалят на сцене с нескрываемым удовольствием. И кто сказал, что это не в духе фоменковского театра? Именно Петру Наумовичу Фоменко всегда были свойственны отход от любых правил и традиций, самоирония и невероятное наслаждение игровой стихией, любовь к подлинной сути театра.

Елена КОНОВАЛОВА

«Экран и сцена»
№ 14 за 2019 год.

Print Friendly, PDF & Email