Когда в 2003 году режиссер Михаэль Тальхаймер показал на Зальцбургском фестивале (совместно с гамбургским театром Thalia) «Войцека», заголовки рецензий варьировали название «Кровавая баня Бюхнера». Когда в 2006 году он выпустил в берлинском Deutches Theater «Орестею» Эсхила, критики назвали ее «кровавой баней сезона». Вот уже около четверти века кровь льется в спектаклях Тальхаймера с показательной регулярностью, настаивая не на варварстве далеких времен, но на озверении современности. Так было и в 2015 году в вышедшей на сцене Schauspiel Frankfurt «Пентесилее» Генриха фон Клейста. В конце этого сезона тальхаймеровская интерпретация «Пентесилеи» перебралась на подмостки Théâtre du Vieux-Colombier («Театр Старой голубятни»), одной из сцен парижского Comédie-Française – этот театр не впервые приглашает на постановку немецких режиссеров, скажем, Томас Остермайер создал тут за последние годы три спектакля.

Михаэль Тальхаймер использовал в Париже ту же литературную адаптацию, что и во Франкфурте (его соавтор – Сибилла Башунг), – концентрат пьесы, в котором предусмотрено всего три действующих лица (тогда как у Клейста их больше десятка): царица амазонок Пентесилея, греческий герой Ахилл и персонаж, названный просто Женщина, – собирательный образ, голос хора. Троянская война здесь – смутный фон, черно-красное марево сражений, из которого вынырнули Пентесилея и Ахилл, и рассудок их помутился от любви при виде друг друга.

Начало спектакля демонстрирует нам развязку: на светлом наклонном помосте, вымазанном кровью, на фоне отвесной стены (сценография Хенрика Ара) замерла амазонка-паучиха, обнимающая и едва ли не баюкающая свою жертву. Застывшее лицо, вселенская печаль, алый наряд и прижатый к обнаженной груди обагренный труп мужчины. Вразрез с античным мифом Пентесилея у Клейста, словно вакханка, экстатически растерзала Ахилла, зубами вгрызаясь в его плоть, – но все это на сцену не допущено, показана только внезапно хлынувшая изо рта амазонки кровь.

Сползая-скатываясь по помосту, герой и героиня плавно попадают в начало своей истории, чтобы еще раз прожить-продекламировать все нюансы вражды-любви, ненависти-страсти и, уложившись в 90 минут, снова оказаться на месте жертвоприношения, вернуться к безжизненной пьете XXI века.

Оба они – статный, крепкий, кудрявый Ахилл (Себастьян Пудеру) и изящно-мускулистая Пентесилея (Сюлиан Браим) – в первую очередь воины, запятнанные кровью. Война породила их антагонизм, война требует лишь доминирования и безоговорочных побед. И никакому голосу разума или любви не сбить их с того пути, по которому ведет война, не изменить траекторию трагедии. Женщина в черном, с пугающе бледным лицом и алыми губами, в исполнении Клотильд де Бейзер подходит только к краям помоста, не приближаясь к эпицентру схватки: трезвости там не место.

Отдельным сюжетом остается в памяти партитура движений рук и кистей героини Сюлиан Браим, кажущейся хрупкой в корсете с просторной юбкой и массивных черных ботинках: зазывающие и прогоняющие взмахи, не столько перст, сколько кулак указующий. К тому же – выразительный и несущий угрозу перебор пальцев, отражающий внутреннюю экспрессию, транс фанатизма. Менталитет войны не допускает слабости, а потому Пентесилея отчаянно рычит, когда осознает, что не Ахилл – ее пленник, а пленница – она, и утыкается лицом в стену.

Что касается декламируемого текста, пламенеющих негодованием и страстью тирад, то в переводе Жюльена Грака «язык Клейста напоминает длинную, густую, спиралевидную, затаившую дыхание трагическую поэму» – так пишет французский критик.

Михаэль Тальхаймер явно стремится к устрашающей аскезе («чем более мы будем сдержаны, тем сильнее будут эмоции») и несомненно ее добивается, хотя, по мнению еще одного французского рецензента, спектакль «Пентесилея» – прежде всего, «упражнение в стиле». Утверждение недалеко от истины, но помимо стиля режиссера явно занимают манипуляции сознанием в мире, где война поставлена во главу угла. Сейчас, наверняка, даже сильнее, чем во времена предыдущей постановки пьесы Клейста.

Мария Хализева

«Экран и сцена»
Июль 2026 года