Николай Рощин – режиссер и художник своих спектаклей, единолично творит и действо, и персонажей, и пространство. Его сумрачному, эсхатологическому мировоззрению, страсти к игровой площадной стихии и «театру жестокости», гротеску и ужасу лучше всего отвечали самый темный из итальянских гениев – Гоцци, самый безумный из французских – Арто. Для нового спектакля в Театре «Сатирикон» Рощин взял пьесу Максима Горького и открыл в ней ошеломляющую актуальность и точную пропорцию фарса и трагедии. 

«Егор Булычов и другие» – драма купеческой семьи в предреволюционный момент – написана Горьким в конце жизни, в 1931 году, с полным знанием того, как все сложилось в дальнейшем. Пьеса много ставилась в советское время и была совершенно списана в архив в наше. Фактически, режиссер не просто отряхнул ее от пыли устаревших трактовок – эти трактовки уже и не помнит никто. Рощин предъявил горьковскую семейную сагу как новый текст, настолько созвучный 2026 году, что он кажется созданным вчера и тянет бежать сверяться с первоисточником – точно ли это написано век назад? Первый авторский вариант названия – «Накануне», взятый режиссером, обозначает ощущение порога катастрофы, извивы трещин землетрясения, поползшие по прочному с виду зданию.

Что же касается содружества Рощина и «Сатирикона», то именно эта труппа, увы, бездомная который год из-за замершего строительства их театра, кажется идеальным творческим партнером режиссеру. Первый совместный опыт тому подтверждение и, хочется верить, он станет началом плодотворного сотрудничества, тем более что Рощин ведет курс в Высшей школе сценических искусств, руководимой Райкиным.

Константин Райкин – великий клоун, которому подвластны и глубочайшие трагические ноты. Райкинская бацилла трагикомизма присуща труппе в целом – Агриппине Стекловой, Тимофею Трибунцеву, Денису Суханову, Полине Райкиной и их молодым коллегам, еще овладевающим искусством держать острейший рисунок роли, динамизм и мгновенные провалы то в инфернальное, то в экзистенциальное. Постановщик адаптировал пьесу, уместив в два с небольшим часа упругое, напряженное зрелище, полное отчаянного комизма, дьявольской жути и глубокой печали о человеческой доле.

Спектакль практически монохромный: в черное, серое и белое героев одела Екатерина Коптяева. Рощин построил на сцене дом-тюрьму: темно-серый периметр с десятком дверей по правой и левой стенкам, а задник – с провалами окон, с прозрачными распашными дверями. Там стылое зазеркалье с бродящим медведем и людьми, мало от него дикостью отличимыми. Дом с беспрерывным грохотом, криками и суматошным движением, пробегами персонажей, мебель – и та стронута с мест, летает на колесиках по планшету, на ней лихо катается прислуга. Двери хлопают, из них выскакивают, шепчут, кричат, за ними скрываются. Ни уюта, ни устоя, все на юру, на бегу, «И прячутся поспешно в уголки, / И выбегают из углов угланы». Непокоем, дурной суетой, тревогой и стужей веет с самого начала спектакля. Мрачные свары домашних прерывает явление главы, Егора Васильевича Булычова. Вывезенный в кресле, он поднимается и застывает, раскрыв руки, его привычным ритуалом обступают родственники, замирают скульптурной группой «семья встречает отца». Герой Райкина – невысокий, крепкий, в дохе и меховой шапке, как гриб моховик, пронзительно глядит вперед остановившимся взглядом, в котором – ужас от увиденного в госпитале. «Народа перепортили столько, что страшно глядеть! Зря влезли в эту войну!» – грохочет он в притихший зал.

И на всем протяжении спектакля Булычов – тот, кто видит каждого насквозь, мыслит цепко и здраво, суть происходящего в доме и вокруг понимает ясно. Он не стесняется в выражениях и возражениях, режет правду о каждом в глаза и за глаза. Презирает жену – вечно ноющую, тоскливо-серую, давно ему обрыдлую Ксению (Агриппина Стеклова), видит, как ждет она его смерти ради наследства – вместе с дочерью Варварой (Полина Райкина), ревнивой, тяжелой, хмурой. Видит интриги, которые плетет его зять Звонцов (Денис Суханов). Любит он только шалую внебрачную дочь Шурку (Василиса Чемезова) да преданную ему горничную Глашу (Алена Разживина). Насколько широк Егор Васильич в моральном отношении, говорит все – от задирающей юбку Глаши со словом «Звали?» до его отеческой длани, сползающей по заду младшей дочки, от мига сладостного свидания с винным шкафом, распахивающимся с сиянием, как райские врата, до рассуждений о бабах, голодных без мужиков. Ханжески его наставляющую свояченицу Меланию он обрывает, напоминая об их былой связи. Обеих сестер играет Агриппина Стеклова. Ее Ксения в лихорадке последней женской поры навязчиво соблазняет Мокея (Роман Матюнин), вызывающе и жалко демонстрируя любовника мужу, а Мелания, сорвав с головы огромный клобук и обратясь в рыжеволосую дьяволицу, устраивает Егору сладострастную порку, в которой он якобы ради исцеления успевает получить и удовольствие.

Лихорадка распутства заразила все поколения. Звонцов Дениса Суханова расхаживает по дому в бархатной куртке, небрежно накинутой на белье, а за случайно открытой дверью то и дело оказывается вовсе нагишом. Сиропный, скользкий, льнущий к Шуре и приторговывающий ею своему кузену за мзду, он угрем вертится и охотится в мутной воде обреченной семьи. Сама Шура, помимо мастерского умения задирать родственниц и ластиться к отцу, мечтает об одном – превзойти в пороке всех, да так, чтобы разнести мир к чертям, мстя ему за свою бастардность, рыжину, никчемность.

Треск и грохот, крики и удары, несущиеся со сцены, – звуки разошедшегося по швам мира, готового обрушиться. Трубный глас, извлекаемый очередным лекарем-шарлатаном из несуразно-огромного кустарного сооружения, выглядит шаржем на архангельскую трубу. Предощущение катастрофы заражает всех безумием, тоской, «и что будет революция, так это даже губернатор понимает» – горький горьковский юмор вызывает смех в зале.

Лихорадка разврата достигает пика в сцене домашней вечеринки, оборачивающейся оргией, где каждый провоцирует другого и показывает себя во всей красе, под мрачно лязгающий оглушительный рефрен «развращать и мстить!» (композитор Иван Волков). Слова юной ниспровергательницы-революционерки Шурки, явившейся на бал в костюме невесты с подкладным беременным животом, становятся общим девизом. И нотой здравого смысла вдруг звучит обывательский, жалобный вопль жены Достигаева (Ульяна Лисицына): «Я хочу в Париж! Довольно воевать!»

Есть и противоположный фарсу полюс – трагический. В многонаселенной пьесе, плотно нашпигованной интригами, обманами, сплетнями, совращениями и покушениями на жизнь или состояние, постановщик сочинил эпизод пронзительной горечи. Мелания с прислужницей Таисьей бежит в дом Булычовых из разоренного солдатами монастыря – об этом упоминается в следующей пьесе Горького «Достигаев и другие». Рощин превращает ее рассказ в страшную пантомиму. Елена Голякова в роли Таисьи едва поднимается над полом, переломанная насилием, ползет в окровавленной рубахе, сквозь вой и мычание разбитого рта еле выталкивая слова об учиненном над ними с игуменьей, помогает себе жестами.

Порочны все, прогнило все, домом завладел распад. Он поначалу кажется забавным мороком – это соединение нелепицы, навязчивости, нахальства и смешной бессмыслицы концентрирует в своем сценическом существовании Тимофей Трибунцев. У него череда ролей-личин, мужских и женских, откровенно фарсовых, петрушечных – лесничего, врача, знахарки, полицмейстера и т.д. От мозаики эпизодов с ним, помимо нарастающей степени комизма, веет и растущей обморочной жутью – не одно ли это лицо, меняющееся и кривляющееся, не недотыкомка ли какая захватила дом и мельтешит, подчиняя себе хозяина? Когда хозяин, по ее воле раздетый, в ванне, измазанный кровью, привязанный за руки, с распоркой-кляпом во рту, едет вдоль зажженных свечей, это выглядит как издевательское провожание заживо во ад когда-то всесильного Булычова, с ужасом вглядывающегося в близящуюся смерть, и его становится отчаянно жаль.

Булычов всегда был крепко уверен в правильности мироустройства: он рожден, чтоб деньги наживать, мужик – хлеб работать, приказчик – воровать, что он и заявляет в лоб своему приказчику Мокею, деланно оскорбляющемуся. Даже война ему понятна – при всем безобразии она дает кому-то нажить миллионы, как его приятелю Достигаеву, у которого от успехов уже жилет на пузе не сходится (Сергей Бубнов). Непонятна ему одна только его внезапная болезнь, от которой нет средства. Упрямо, по-бычьи наклоняя круглую голову, он ищет это средство – с каждым эпизодом, где отдает себя в руки шарлатанов, становясь все беспомощней. 

Слабея телесно, он все выше возводит уровень своего несогласия – с болезнью, потом с домом и семьей, потом с неправильно, как он поздно осознает, прожитой жизнью, и, наконец, с Богом, положившим всем смертным предел. На это восстает Булычов, совершая несознаваемое кощунство: собирается смертью смерть попрать, ложась в «исцеляющий» гроб, выехавший ему навстречу из распахнутых дверей и приблизившийся к зрителю вплотную. Вот и нет ничего на опустелой темной сцене, лишь огромная мрачная домовина с дверцами-створками вместо крышки, и в нее прячется одинокий дрожащий человек, как ребенок от страшного мира, бормоча «И погибнет царство, где смрад».

Наталья Шаинян

«Экран и сцена»
Сентябрь 2026 года