Спектакль Анастасии Паутовой «Мать» (Независимый театральный проект povod.ovod, Петербург) занял свое место в репертуаре Пространства «Внутри», предоставляющего площадку не только московским театральным компаниям.

Паутова обращается к пьесе «Мать», входящей в цикл британского драматурга Марка Равенхилла Shoot/Get Treasure/Repeat (2007): в России этот цикл ставился театром Post в 2012 году (режиссеры Дмитрий Волкострелов, Семен Александровский, Александр Вартанов) и Мастерской Брусникина в 2019 году (режиссер Алексей Мартынов). Режиссер извлекает из этой подвижной конструкции, состоящей из шестнадцати коротких пьес, одну.

Сюжет «Матери» прост: люди из военной структуры (безымянные Женщина и Мужчина) приходят в квартиру миссис Моррисон, чтобы «с прискорбием сообщить» ей, что ее сын погиб на войне. Мальчик ее, у которого еще молоко на губах не обсохло, сменил пеленку сразу на солдатский мундир. Вынужденное преображение показано недвусмысленно: мать кормит сына грудью, поглаживая его по голове и любуясь им. И тут же смена картинки: дитя оторвано от матери, молоко еще льется у него изо рта, но он уже марширует в военной форме (в спектакле используется принцип куклы-тантамарески) и уклоняется от пуль. Мальчик ее, которому она картошку жарит с корочкой, у…

Нет, слово не должно быть произнесено. Конечно, миссис Моррисон (Даяна Загорская) с первых секунд понимает, зачем военные (Лиза Калинина и Артем Злобин) переступили ее порог. Но понять и услышать – разные вещи. И бóльшая часть спектакля – вот этот зависший в воздухе шаг между страшной догадкой и ее подтверждением, а в сущности, между жизнью и смертью. Пока совершается этот переход, на сцене что только не происходит: миссис Моррисон пытается накормить «гостей» пирогом, втягивает их в утренние упражнения с хулахупом, подбрасывает в воздух антидепрессанты и ловит их ртом, угрожает солдатам ножом, потом самоубийством. Истерика то усиливается, то стихает. Первые два этапа проживания горя – отрицание и гнев – явлены во всей полноте. Стадия торга тоже наступит.

И пока мать чинит всяческие преграды, не позволяя выговорить роковое вслух, слова застревают в горле и у военных, что готовы были чеканно отрапортовать. Женщина-солдат, которая поначалу казалась холодна и беспристрастна, отвернувшись, бросает спутнику: «Сам».

В их сумках есть все необходимое для таких ситуаций: и нашатырь, и вода, и водка. Они готовы реанимировать сраженную горем мать. Но такова их функция. Более того, сами они, как показывает Паутова, тоже функция этой машины, катком проезжающейся по жизням людей. Режиссер, однако, дает проявиться и человеческому, скрытому под наглухо застегнутой формой. Ловко сбросив ее, актеры оказываются в переливающихся серебристых нарядах и вытанцовывают тайные желания и неслучившуюся жизнь (хореограф Дарья Пластун). В этих сценах, несмотря на их внешнюю яркость и выразительность, едва ли не больше горечи, чем в остальных.

Миссис Моррисон определяет себя прежде всего как мать. Режиссер подчеркивает, что это главная, если не единственная, роль в ее жизни. Когда солдат-мужчина (для миссис Моррисон совсем мальчик) обжигается противнем с пирогом, она исступленно рвется осмотреть травму, восклицая: «Покажи, я мать!». Она все оценивает через призму родительства. Вот узнает, что «мальчик» бросил курить, и утверждает, что «мама может им гордиться». Закономерно, что гибель собственного сына для нее – конец жизни вообще. Но важнее, быть может, в спектакле Паутовой, что и «роботы-солдаты» вспоминают – они тоже чьи-то дети. Перед уходом от миссис Моррисон женщина-солдат падает на колени, обхватывает ногу хозяйки и, рыдая, повторяет: «Мама».

Темы всепоглощающего материнства и потери ребенка заведомо отзываются болью, но режиссер обращается с этой раной бережно и аккуратно – не стараясь уберечь зрителя, нет, но не пережимая, не манипулируя.

Особая роль отдана в спектакле телесности. Тело режиссер и исполнители как раз демонстративно эксплуатируют, например, в сценах, где солдаты танцуют. Их откровенные наряды – на Мужчине просвечивающий лонгслив в сеточку и облегающие брюки, на Женщине открытое латексное боди и короткие шорты – не только создают оппозицию безликой форме (хотя художник Алена Ромашкина сделала элегантной и ее), но и акцентируют внимание на линиях тела, их гармоничности и красоте. Костюмы в сочетании с хореографией (в ней немало элементов стиля vogue) делают сцены танцев притягательными.

Материнское тело, напротив, лишено глянца, даже намека на идеальность. В ее облике много отталкивающего. Но мать в спектакле и есть тело. Оно на себе многое испытало: работало двадцать лет на консервном заводе, тяжело рожало сына, непрестанно хлопотало ради благополучия своего ребенка. Быть матерью – это не только социальная функция, но и биологическая неотвратимость: отвечая на слова женщины-солдата о нежелании детей, миссис Моррисон утверждает, что вопрос не в желании, а в том, что это потребность тела.

В сыне заключен смысл жизни миссис Моррисон: он ее главное достижение, единственный повод для гордости, оправдание самого факта ее существования. Она окружена его фотографиями, игрушками, спортивными кубками и медалями. Решение пространства материализует не выдвинутую на первый план тему болезненной зависимости матери от ребенка, неспособности жить свою, отдельную от ребенка жизнь. В финале в темном зале звучит голос матери: она говорит сыну, что любая весточка от него – для нее награда. Жизнь ее рассыпается, как земля из цветочных горшков, – не столько от горя, сколько от обрушившейся невыносимой пустоты.

«Так положено. Так положено», – сухо повторяет военный, протягивая матери для подписи бумагу о гибели сына. А для нее положено – завернуть этим незваным гостям с собой пирога и конфет. Потому что они дети, а она мать. Эту роль у нее никто не отнимет.

Татьяна Слепова

«Экран и сцена»
Февраль 2026 года