Сибирское путешествие-1

В ноябре в новосибирском театре «Старый дом» шел фестиваль «Гравитация». Программу, сразу с несколькими спектаклями Антона Федорова (главный режиссер «Старого дома»), с «Магаданом» Юрия Погребничко, учителя Федорова, со спектаклем «Три» Петра Шерешевского (хит петербургского Камерного театра Малыщицкого), с эскизом Ярослава Жевнерова по финскому эпосу и «Скасской» Арсения Мещерякова в «Старом доме», собрала куратор Анастасия Паукер. «Гравитация» впечатлила подходом: и в общении со зрителями, и в уровне работ режиссеров, и в широте междисциплинарной программы. Трехдневный срез фестиваля опишу коротко: многие из спектаклей-участников уже отрецензированы, а режиссеры, их поставившие, – константы современного российского театра. Важно, как именно они прозвучали в Новосибирске, городе, где театр всегда был сильным и где беспощадно зачистили современных художников. Важно, в какой узор собрались эти работы, много говорящие о сегодняшнем контексте театра, да и о жизни.

Арсений Мещеряков, ученик Андрея Могучего, сделал в «Старом доме» концептуально продуманного Хармса: в стилистически строгой «Скасске» емкие обэриутские тексты становятся поводом для мрачной клоунады на тему хтонического русского. «Скасска» – монтаж аттракционов, начинающийся с рассказа о специфическом обмане зрения, который испытывает на себе хармсовский герой, то видящий мужика с топором, то нет. А дальше спектакль в разном темпе скачет по иррациональным, но привычным эпизодам насилия, издевательств, унижений и смертей. Все артисты работают в плотном гриме, в клоунских колпаках, иногда оседлывают детские велосипедики, иногда превращаются в суровых милиционеров и прочих агрессоров разных мастей. Мещеряков не первый раз устраивает карнавал полумертвых зомби, имеющих сугубо русское происхождение. В шарыповской «Пучине» в раскрашенных гримом уродцев были превращены герои Островского, мы видим их квинтэссенцию. В новосибирском Хармсе у этих героев – раннесоветское происхождение, в его же московском «Мамлееве» (театр «Практика») демонстрируются продукты позднесоветского времени, то есть полный распад. Режиссер работает с жесткой формой, предлагая или назначая артистам определенную интонацию, почти речитатив, и пластическую манеру. Артисты «Старого дома» – Тимофей Мамлин, Софья Васильева, Арсений Чудецкий, Евгений Варава, да все, собственно, – берут ее точно и бесшабашно, так что ужас проступает все отчетливей.

Еще одна новосибирская работа – эскиз Ярослава Жевнерова, выпускника мастерской Олега Кудряшова, по «Калевале» – оказалась неожиданным путешествием вглубь финской идентичности. Соавтором этого показа, итога лаборатории, посвященной эпосу, стал композитор Антон Ниязов, и музыка тут очень важна. Для показа драматические артисты освоили самые разные инструменты, от традиционных, вроде гудка и кантеле, до электронного семпла. В эскизе участвовала Наталья Серкова – актриса «Старого дома», участница знаменитых «Коромыслей» Полины Кардымон, где петь приходится по-настоящему, по-русски, по-народному. И вся чудесная компания артистов этого осовремененного эпоса существовала органично и музыкально точно. История про то, как один финн собрал ближе к полуночи на автобусной остановке компанию других финнов, земляков по Тампере, стала историей про одиночество и чудо. Божественного вторжения не случается, но встреча людей происходит, и от этого в эскизе появилась сентиментальность, она же гуманизм.

Сентимента, замешанного на коммунальной питерской жизни и сопутствующих ей выпивке, запутанных отношениях и эксцессах, вроде потопа в ванной, в спектакле Петра Шерешевского «Три» с лихвой. Обласканная и критиками, и зрителями работа Камерного театра Малыщицкого адаптирует Чехова к условно современному языку, психофизике и социальности. Любопытна трансформация чисто технических театральных приемов, которую претерпела традиция, назовем ее «европейской» (в диапазоне от Томаса Остермайера до Саймона Стоуна), на отечественной почве. У Шерешевского реалити-спектакль приближен к публике максимально: артисты живут свою коммунальную жизнь в выгородке, имитирующей квартиру, на расстоянии полуметра от зрителей. Играют они так, как если бы были далеко, за линией рампы: отчетливо, с размахом, делая при этом вид, что существует четвертая стена. Грубое искусство перевода на «наши условия» обеспечивает эффект сближения. И сентимент рождается: кажется, что это и есть островок любви в декабрьском мире 2021 года. Спектакль имел огромный успех в Новосибирске: на обсуждении потрясенные узнаванием люди говорили о своих чувствах, о подключении и об опыте, который они заново пережили вместе с героями и героинями (на женщинах тут фокус) «Трех». Спектакль рождает разные реакции, фактурой сценической реальности затрагивая что-то, лежащее внутри. Или же, предположу, становясь зеркалом, в котором опознается вульгарность собственной жизни.

Сибирское путешествие-2

Три недели ноября критики Анна Казарина, Марина Шимадина и автор этого текста отсматривали спектакли для шорт-листа фестиваля-премии «Театральная весна».

Съездили в Шарыпово, где театр под руководством Снежанны Лобастовой уже лет 20 живет очень интересной жизнью. О ней много писано: тут проводит лабораторию Павел Руднев, отсюда вышло много творческих союзов, тут ставили почти все «надежды» России, от Никиты Кобелева до Галины Зальцман, тут получали «Золотую Маску» – Хольгер Мюнценмайер за роль в спектакле «Жили-были» Константина Солдатова. Словом, это большая история современного театра в очень небольшом сибирском городе.

Здесь Арсений Мещеряков поставил «Пучину»: спектакль, уже побывавший на иркутской «Территории»-2025, железно заделан в смысле формы, и шарыповские артисты прекрасно ее держат. Сюжет о добровольном падении молодого человека по фамилии Кисельников (Сергей Юнгман) придуман как карнавал страшных мертвых русских купцов и их жен, тупиц-дочерей и подлипал разного толка, которые буквально сводят с ума своим цинизмом и лицемерием. Замечательна лаконичная и яркая работа художницы Агафьи Бит-Гармус – пластичные «говорящие» костюмы на голом планшете сцены рождают подлинный гротеск.

В том же Шарыпово «Записки доктора Б.» по Булгакову поставил Андрей Хисамиев, ученик Юрия Бутусова, – неровно придуманный спектакль с хорошей работой того же Сергея Юнгмана в главной роли.

В Лесосибирске, в театре «Поиск», которым руководит Олег Ермолаев и который в пандан к шарыповскому, но по-своему, живет яркой и действительно поисковой жизнью, смотрели интересного «Сторожа», поставленного Ильей Зайцевым и оформленного, функционально и красиво, Нанной Шех. Илья Зайцев – однокурсник Хисамиева по курсу Бутусова («Сторожа» ставил когда-то и сам Бутусов в Театре на Литейном), он из Новосибирска, брат известного поэта Егора Зайцева. У Ильи Зайцева получилась эстетская вещь, внутри которой попытались удобно расположиться трое артистов – Виктор Чариков (Дэвис), Ермолаев (Астон) и Артем Чурбаков (Мик). Удалось не всё: пьеса Беккета, которую хочется осознать и почувствовать, требует сложной игры; сложность здесь мерцает.

Красноярский Театр кукол показал две замечательные работы. Первая – «Дубровский» Александра Янушкевича, гиньоль на тему вечного русского послушания, лихо придуманный (людей постепенно заменяют скульптуры на постаментах) и прекрасно сыгранный. Троекуров – приглашенный драматический артист Анатолий Малыхин – абсолютно естественный, уверенный в своей правоте, любящий отец. Вокруг него суетятся люди-рабы с окаменевшими огромными лапами, водевильная парочка Маша и Дубровский, артист в костюме медведя, которого сначала убивают, а потом выволакивают из костюма и за ноги утаскивают со сцены. Янушкевич вместе с художницей Екатериной Шиманович и драматургом Алексеем Гончаренко проделали удивительную вещь: извлекли из Пушкина страшный карнавал насилия и неизбежной покорности, внутри которой гнездится только отчаяние.

В спектакле «Кроткая» Руслана Кудашова на сцене предстает чуть накрененная выгородка-комнатка («с пауками»), в ней – следовательница (Анастасия Иванова) и Он (Алексей Беляев), у стены на узкой кровати лежит кукла в человеческий рост, самоубившаяся швея Марья. Клаустрофобический спектакль про жалость, оборачивающуюся насилием и сладострастием, точно и жестоко, как и у Достоевского, вскрывает подноготную благих намерений и становится настоящим русским хоррором.

В театре кукол «Золотой ключик» Железногорска (закрытый город под Красноярском) ученица Кудашова Стефания Гараева-Жученко вместе с художницей Натальей Бакулевой поставила «Русалку». Изобретательный и нетривиально придуманный спектакль открывает меланхолию неоконченного текста Пушкина. Куколок, наряженных в традиционные русские костюмы, артисты насаживают на специальный крючок и снова снимают. Работает здесь и предмет, огромный венок, в который прячется, как в гнездо, Мельник после гибели дочки, и звуки, и диковатые появления Русалки с неродившимся младенцем-кульком из тряпья в руках. Василий Ходаков, очень особенный артист с инфернальным обаянием, играет историю беспамятства Мельника по отношению к жене, давно умершей и как бы не существующей. Режиссер почувствовала тревогу, горесть и тайну истории про бессовестного Князя, а на самом деле – про беспамятство, которое убивает всякую любовь.

В красноярском ТЮЗе, в театре, как говорится, из лучших, в чем заслуга Романа Феодори, видели «Аладдина» Даниила Ахмедова – блокбастер из аттракционов восточной роскоши, дизайна и прекрасной хореографии Ильи Романова. Интересно, что в формат театрального шоу впечатана линия травмы, переживаемой героем, и она связана с отцом, с семьей, которая тащится за тобой грузом, и ты не можешь перерезать пуповину, хотя следовало бы.

Там же Сойжин Жамбалова выпустила «Басни Крылова», многорамочный блокбастер, театральный по природе, играющий с мифом о классике, которого знают и помнят только по школе, а зря – ведь Крылов на деле интереснейший герой, не нашего, правда, времени. Вместе с художницей Надей Скомороховой режиссер сочинила театр внутри театра (напомнив, что рамка портала похожа на киноэкран): от истории с учительницей, стыдящей детей за небрежение Крыловым, двинулась вглубь биографии писателя и ловко соединила ее с сюжетами басен и как бы ожившими персонажами этих коротких мудростей на все случаи жизни. Спектакль полон эффектов чисто театрального свойства, и сыграна эта «матрешечная» драматургия очень здорово.

В Красноярском театре имени А.С.Пушкина на большой сцене играли «Лес» Олега Рыбкина, неожиданный в смысле свежего, острого, живого взгляда на Островского спектакль, где с десяток прекрасно сыгранных ролей, от Гурмыжской Натальи Горячевой (стиль спикера любой думы плюс поп-певица на пенсии) до Несчастливцева Георгия Дмитриева. Последний играет настоящего каботина, бессовестно и смешно. Рыбкин, режиссер фоменковской школы или, точнее сказать, фоменковского нюха к подлинной жизни на сцене, извлек и преподнес всю прелесть и ужас «Леса».

И в том же театре, но на сцене «Пушка», Мария Романова, ученица Григория Козлова (постановок обоих я не видела лет десять), сделала спектакль по камерной драме Арбузова «Мой бедный Марат». Сюжет про пережившую блокаду и войну любовь и дружбу – Лики (прекрасная работа Марии Бабиной), Марата (Никита Косачев) и Леонидика (Юрий Суслин) – зажил вдруг новой, неформальной жизнью, и произошло это не в силу жесткой интерпретации, а благодаря точному разбору мучительных и лишь иногда обнадеживающих отношений. Слушая текст Арбузова, маньеристский и исполненный тоски, думаешь про то, что впереди у этих героев – пустота. Никаких иллюзий и оттепели.

Два сибирских путешествия, два сибирских фестиваля показали многое. Главное – всюду работают ученики больших мастеров или сами эти мастера. Московская и петербургская режиссерские школы покрывают пространство страны, и оно из огромного становится маленьким, узким, обреченным на одних и тех же героев. Радуясь, критики «узнают» в ученике черты учителя. А может, стоит порадоваться отличиям? Ведь эти учителя учили свободе от себя. При этом Сибирь – не Москва и не Петербург, известно всем, не только нам, по-туристически радующимся снежным просторам и тайге на перегоне Красноярск – Лесосибирск. Голосую за географию в ее разнообразии и локальном характере.

Кристина МАТВИЕНКО

«Экран и сцена»
Январь 2026 года