«Дон Жуан Суперстар» – спектакль (про) очень уставшего человека, который хорошо знает, что такое кризис и депрессия, потеря смысла и радости жизни. Он знает, что такое – когда руки не опускаются, а опустились, и поднять их сил и желания нет. Человек он порядочный, честный, совестливый, умный, тонкий, чуткий, успешный и ответственный. Главная задача – сделать так, чтобы его оставили в покое. Вообще все.

По спектаклю «Дон Жуан Суперстар» Петра Шерешевского не понятно, насколько он исповедален для его создателя. Может, Шерешевский просто лукавый хитрец и смог создать настолько правдоподобную иллюзию собственной исповеди, что на нее легко купиться. Но все равно спектакль мучительно неловко смотреть: порой кажется, что подсматриваешь за сеансом у психолога чужого тебе человека – и совсем не хочется знать столько про его травмы, комплексы и страхи.

Четыре с половиной часа режиссер Шерешевский с артистами МТЮЗа деконструируют один из самых азартных, напоенных энергией, сексом, страстью и солнцем мифов нашей цивилизации с помощью своих излюбленных приемов: камер, крупных планов, узнаваемых декораций нашей коллективной жизни, «сериальной», забытовленной манеры игры актеров, пересказа сюжета словами С. Саксеева, эстрадно-вокально-инструментальных вставок (музыка Ванечки – Оркестр приватного танца), демонстрации киноклассики на большом экране. Проблема только в том, что спектакль лишен энергии. История главного любовника всех времен, перед которым не могла устоять ни одна женщина, изложена так, будто рассказчик сейчас заснет.

Энергия тут в наличии только у женщин, причем разрушительная: энергия тотального несчастья, неустроенности, недолюбленности, озлобленности. Мы как будто видим их глазами Дон Жуана (в спектакле – Ивана в исполнении Ильи Смирнова): надоедливыми, раздражающими созданиями, несмотря на их длинные ноги, прекрасные фигуры и столичную красоту. Женщин, от которых безуспешно пытается не убежать (какое там! он и ходит-то, еле передвигая ноги), но уползти Иван-Дон Жуан, играют Мария Луговая, Арина Борисова и Илона Борисова. Героини подолгу и в подробностях делятся своими детскими травмами. На Ивана им наплевать. Он им нужен как инструмент для получения статуса (замужество), дойная корова (он богат и щедр, а деньги очень нужны) и жилетка, чтобы выплакаться. Любят его только мать и сестра (Елена Левченко и София Сливина). И он их тоже. Остальных – совсем нет. Воспринимает их, и справедливо, как проблему, потому что вообще-то хочет остаться один, вернуться к себе. Даже в гостиницу переехал, чтобы никто его не донимал. Но и тут к нему прилипает молоденькая барменша, которую надо «спасать». И Иван покорно и обреченно «спасает» ее в своем номере, обрекая себя на очередные неприятности. По бесхребетности этот Иван-Дон Жуан весьма похож на Бузыкина Олега Басилашвили в фильме «Осенний марафон» Георгия Данелии.

Чтобы развеяться и понять что-то про себя, Иван к своему 40-летию ставит спектакль – о себе. Уже который раз в этом сезоне на сцене возникает театр в театре, что заявляется в первой же сцене, где Иван нанимает двух мутноватых театральных деятелей с каким-то прямо физически ощутимым полукриминальным шлейфом (Сергей Волков и Сергей Кузнецов). Они могут все, от корпоративов до опер, и тоже изливают душу в бесконечных тоскливых воспоминаниях. Сам же их топорный, но крепко сколоченный спектакль (рок-опера «Дон Жуан Суперстар» в эстетике Боба Уилсона из Гольяново) – это те самые фирменные вокально-инструментальные вставки, которые очень освежают пастельно-монотонное основное действие. Царит в этой рок-опере Алла Онофер (роковая женщина-змея Донья Эльвира), на аплодисменты работают Алина Михеева (Шарлотта) и Ольга Гапоненко (Матюрина). На клавишах стоит персонаж без имени в исполнении Софии Сливиной, гитара – Алла Онофер. Их музицирование – отдельный и ценный подарок зрителям.

По-настоящему оживляется действие за четыре с лишним часа лишь трижды.

Первый раз, когда Иван и Лера едут от родителей в машине и слушают Supreme Робби Уильямса, попутно делясь своими детскими воспоминаниями. Машина – вырезанная из картона «морда» дорогой иномарки, за лобовым стеклом которой сидят герои и которую с авансцены ритмично заливают движущимся снизу вверх светом на фоне съемки где-то то ли на МКАДе, то ли на третьем кольце. Музыка тут вкупе с открытым трагизмом персонажа Софии Сливиной работает как мощный энергетический допинг для зрителей.

Второй раз, когда отец Ивана (Дмитрий Супонин) произносит свой совершенно чеховский монолог про корову, несложившуюся и такую счастливую жизнь. Эта сцена – удача артиста и ударный эстрадный номер спектакля.

И третий – когда вместо статуи Командора на сцену спускается огромное изображение советского пупса – ровно после того, как Иван узнает о беременности своей последней жены. Младенец как символ последствий, отцовство как воплощение неизбежной расплаты, – это действительно сильно, смешно и точно в деконструкции мифа о вечном любовнике.

Сильнее, чем финал, где Иван ложится на людном перекрестке на плитку рядом с бомжом и, наконец, позволяет себе никому не быть должным.

Катерина Антонова

«Экран и сцена»
Май 2026 года