В разгар лета в Париже в театре Елисейских полей трижды сыграли спектакль «Вишневый сад» Mars Theater Group из Шанхая. В исполнении китайских актеров пьеса Чехова ощущается как сгущенный образ расставания: здесь не только Раневская пытается увезти с собой память о счастливом и несчастливом прошлом, покидая проданное имение без оглядки, но и постановщик Римас Туминас каждой узнаваемой мизансценой прощается с миром-театром. Режиссер ушел из жизни 6 марта 2024 года, за полгода до намеченной в Шанхае премьеры, успев сделать спектакль на 80 % – выпускала его уже Габриэле Туминайте, с самого начала ассистировавшая отцу.

«Вишневый сад» задумывался еще в 2019 году. Этот проект предложила Римасу Туминасу – под впечатлением от гастролей его «Евгения Онегина» в Китае – актриса Цзинь Син, она же балерина, хореограф, телеведущая и руководительница двух театров: Mars Theater Group и «Шанхайского театра танца Цзинь Син». Предполагалось, что актерский состав будет интернациональным: помимо харизматичной Цзинь Син в роли Раневской и китайских исполнителей, Туминасу виделось участие актеров Вахтанговского театра и Малого театра Вильнюса. Пандемия отодвинула задуманное; все дальнейшее, происходящее в мире, потребовало суровых корректив, и в 2024 году уже тяжело больной Римас Туминас репетировал «Вишневый сад» на юге Италии. Перелет в Китай режиссеру был не под силу, и команда спектакля приехала в Европу – так местом его смерти оказался маленький итальянский город Галлиполи в регионе Апулия.

«Вишневый сад» с шанхайскими актерами стал третьим и последним обращением Римаса Туминаса к этой пьесе. В 1990 году он поставил ее в своем только что созданном Малом театре Вильнюса (спектакль показывали в Москве в 2006-м), в 2000-м – в Исландии. Над исландской версией работал почти параллельно с выпуском «Играем… Шиллера!» в московском театре «Современник» и много тогда рассказывал о «Вишневом саде» – чувствовалось, что чеховская пьеса для него из разряда важнейших.

Имение загадочной и неулыбчивой Раневской, которую китайская пресса назвала мадам Любовь, создано художником Адомасом Яцовскисом из всевозможных оттенков уныния – серого, черного, коричневого. Блеклая стена с намеками на колонны, печка, ассиметричный шкаф, люстра, россыпь разномастных стульев и лавка – все напоминает о виденных спектаклях Римаса Туминаса: то о современниковском «Горе от ума», то о вахтанговском «Войне и мире». Звучит и замолкает полная светлой ностальгии музыка Фаустаса Латенаса, входит, высоко задирая ноги, Епиходов с веточкой цветущей вишни, падает на шпагат.

Раневскую ждут и дождутся, и все встречавшие ее на станции войдут с ней плечом к плечу, мелкими шажочками под музыку – так тоже не раз бывало у Туминаса. Она, неприступная и меланхоличная, с недвижным лицом статуэтки, скинет туфли и переступит порог родного дома босыми ножками. В углу свалят множество чемоданов, серо-черно-коричневых и обшарпанных, и они идеально впишутся в атмосферу упадка, обступив чудом сохранившийся изящный столик, накрытый для кофе.

Музыкальный фон обрамляет не только разговоры, но и продолжительные фрагменты молчания. Нередко, не раз и не два, раздается угрожающий звук – устало и недовольно скрипит угрюмый дом: особенно возмущенно – в ответ на лопахинский план пустить имение под дачи. И тут же, пока Лопахин деловито извлекает огромную рулетку и совершает вместе с Симеоновым-Пищиком бестактные замеры, к звуку присоединяется действие: искрит люстра, валятся опилки с потолка, перекашивается нелепая балка-полка, перерезающая пространство, падают запыленные предметы. Накренился шкаф, распахнулись створки, посыпались на пол книги, и Гаев произнес свой цветисто возвышенный монолог.

Раневская здесь созерцательница, виртуозно умеющая скрывать чувства. Дом и его обитатели разыгрывают перед ней свой суматошный неотрепетированный спектакль. Кто-то сдерживает рвущегося в гостиную Петю Трофимова, моет Гаеву ноги в тазу Дуняша, рассекает пространство Фирс с окладистой белой бородой, как у Льва Толстого, Аня, по-детски жестикулируя, запирает Гаеву рот на воображаемый ключик, а тот его якобы выбрасывает. Тем временем Яша, временами похожий на булгаковского Коровьева, торжественно извлекает из сундука макет Эйфелевой башни (этот символ Парижа, как и прислоненная к стене стремянка, присутствовал и в самой первой версии «Вишневого сада» – литовской) и покрывает его траурной вуалью.

Кажется, многие из собравшихся тут существуют с ощущением камня на шее и траура по своей жизни, но из последних сил ерничают над собой. Раневская всех разыграла с видением покойной мамы или лихо обратила секундную слабость в шутку; Симеонов-Пищик картинно инсценировал, как ему плохо от выпитой горсти таблеток Раневской. Из этой версии «Вишневого сада» исключена Шарлотта, но за всеми кунштюками ее отсутствие замечаешь не сразу.

Время рубить сад наступает стремительно. Еще только сыпалось конфетти, цеплялся за шкаф и стремянку серпантин, врывались в зал танцующие пары, кто-то самозабвенно прыгал через скакалку, и разноцветные ленты задорно на нее наматывались, порхала Дуняша с крылышками, а Петя, вещая о своем сочувствии картинно страдающей Раневской (категорически не желающей приоткрывать подлинные эмоции), впивался в мадам Любовь поцелуем и получал отпор, – как появлялись с торгов долгожданные Гаев и Лопахин. Прежде чем изречь «Я купил», Лопахин снимал шляпу, склонял голову, но уже в следующий момент являлся с топором.

Эта Раневская, одинокая и отстраненная, принимает решение об отъезде моментально – ужас вошел, конец нельзя отсрочить. И больно думать, что та же мысль преследовала режиссера.

Все облачаются в черное – траур по дому, саду, прошлому, – и только забытый белый заяц остается сидеть на покосившейся балке. И такой же забытый Фирс под далекие звуки уходящего поезда твердит фразу Раневской о покойной маме, идущей по саду.

Фирс не без труда выдернет забитый Лопахиным в доски сцены топор, посидит на лавке, побормочет и затихнет, а из глубины выкатится на подмостки бильярдный шар.

Все уехали, все умерли, всё срубили, всё осталось в прошлом. Римас Туминас с нами простился, спасибо Цзинь Син и ее коллегам, что дали ему эту возможность. Актерски и человечески они на высоте.

Мария Хализева

«Экран и сцена»
Август 2026 года