Думаю о спектакле «Дядя Ваня» Юрия Иоффе на Малой сцене Театра имени Вл. Маяковского. Художница Анастасия Глебова обшила это камерное пространство теплым полированным деревом, окутала его патиной старины, добротных вещей, пресловутого ностальгического мира русской усадьбы – с буфетом и фортепьяно, самоваром и граммофоном, венскими стульями и бисерными абажурами. Но большую часть сцены занимает роскошная винтовая лестница того же медового дерева, с точеными балясинами, и пять филенчатых дверей. Проходное место, перекресток путей, где можно лишь пройти, присесть, выйти, но не расположиться. Это дом, где всем тесно, где прячутся друг от друга, убегают, хлопают дверьми, а сталкиваясь, искрят. Уют здесь воплощают два домовых, два самых скромных и добрых персонажа – нянька Марина (Татьяна Рогозина в чепце и теплых носках в кресле-каталке, с вязаньем в руках, к ней льнут в поисках минутного тепла) и Вафля – у Дмитрия Прокофьева он нежный и беззащитный, как старый ребенок, хлопочет о чужом благе и удобстве – так давно живет чужими жизнями, что сделал эту самозабвенную заботливость содержанием своей. Всем остальным более или менее невыносимо находиться рядом друг с другом.

У Юрия Иоффе нет каких-то ошеломляющих трактовок и вывернутых наизнанку характеров, тем более осовременивания. Это Чехов, внимательно прочитанный с огромным сочувствием к каждому персонажу. И получается разговор о том, что волнует человека – кого на склоне дней, кого раньше: об итоге, о смысле прожитого.

Женщины здесь умнее, сильнее и одухотвореннее мужчин. В высокой, тонкой, изысканно-нарядной Елене Андреевне Анастасии Мишиной видны и петербургское происхождение, и консерваторское образование, и горечь, и страстность, и язвительный ум, и маята от того, что она никого не любит, ничего не делает и не знает, как и к чему себя применить. Интрижка, которую предлагает ей Астров, для нее оскорбительна не менее, чем нелепая страсть дяди Вани, но пустота жизни в какой-то момент толкает ее – не к любви, не к страсти, а именно что к падению, едва не свершившемуся, к звериной схватке в поцелуе, за что ей перед собою стыдно.

Анастасии Дьячук в роли Сони пришлось пожертвовать женским обаянием, хотя она отлично умеет быть хорошенькой и шаловливой, а здесь неожиданна – монашенка, невзрачная, сама себя стесняющаяся, с насупленными бровями и нередко удерживаемыми слезами. Она, младшая, все про всех понимает, и про себя тоже, пытается быть единственной взрослой, за всех работать, всех мирить, успокаивать, держать рассыпающийся дом и семью. Все это – при раздирающей ее невозможной любви – как сияет лицо при каждом тайном взгляде на того, кто не видит ее; и от непосильной суммы задач, смерча своих и чужих чувств она готова по-детски расплакаться. Астрова она сочинила себе от и до, в пустыне, какой является ее сердечная жизнь, этот редкий гость естественно стал для нее воплощением человеческих и мужских достоинств. Тогда как у Дмитрия Гарнова – это мятый увалень, вечно похмельный, бесконечно усталый, отупевший от голода, водки, бессонницы, а пуще – от нелюбимой тяжелой врачебной работы. Его еще хватает на то, чтобы сознавать свою деградацию, но сопротивляться ей – нет. Проблесков таланта, о котором говорит Елена, раззадоренная Сониным чувством к нему, в нем нет – рассказ о лесах он неохотно начинает как затверженный урок и тут же бросает. Здешний Астров – человек на переходе от интеллигента к пошляку, сползающий в пропасть, бессильный что-либо не то что сделать, а даже ощутить. К Елене у него грубое и внезапное влечение, к Соне он слеп и равнодушен, и теплее всего он к няньке.

Друг его Войницкий (Алексей Дякин) – такой же, но более нервный, издерганный почти до карикатурности. То, что с ним сотворила жизнь, вызывает у него отчаяние и истерический протест. Их с Астровым оглушительные ночные попойки с музыкой и песнями в спящем доме – попытка разгулом и шумом заполнить сосущую пустоту душ. Его внезапная любовь к Елене и ненависть к Серебрякову одной природы – последний шанс ощутить себя живым, в этом пароксизме ярости, требований, желания, обвинений заглушить криком каменно-ясное осознание: пропала жизнь. Ничего не сбылось. Ничего не будет уже у этого неряшливого, несчастного, взвинченного и потерянного человека, тонкими пальцами перебирающего клавиши. Я в первый раз увидела родство Войницкого и Фирса из «Вишневого сада» – оба они одинокие люди, ждущие смерти в мертвом доме. Только Войницкий еще рыдает, потому что моложе, и душевные силы покидают его, причиняя мучение.

Неожиданна здесь мать Войницкого, та, которую сын аттестует «старой галкой» и которую обычно играют с уничижительной пародийностью. У Надежды Бутырцевой она строга, элегантна, и в том, как она живет чужачкой в этом доме, скрываясь за дверью, уходя в книжку, виден выбор: сохранять достоинство и жить интеллектуальными запросами, уж какие есть. «Брошюра из Харькова» – все, что у нее осталось. Она жалеет сына, прикасается к нему утешающе, но диалог между ними давно невозможен. Она одиноко противостоит распаду, поразившему дом, – прямая, затянутая в корсет, проходит из двери, останавливается, поворачивает голову – и взгляд ее говорит больше о стойкости в безнадежности, чем мог бы монолог. Кажется, что в уезде было не два интеллигентных человека, как сказал Астров о себе и Войницком, а три, но ее не заметили.

И, наконец, Серебряков. В спектакле Иоффе он состоявшийся ученый, знавший успех, уверенный в своем научном авторитете так, что даже не оскорбляется истерикой Войницкого. Евгений Парамонов играет этакого милягу, знаменитость в отличном костюме, любителя восхищенных шепотков, привыкшего к столичному кругу и лоску. Тут он спешит прочь от всех, наверх по лестнице – быстрее захлопнуть дверь, отгородиться от раздражающей тоски и пустоты деревенской жизни. Он, небожитель, брезгует тем положением, в котором оказался. Ему необходимы обожание и улыбки, а он теперь у всех вызывает либо вражду, либо досаду, и сам от этого не свой. Он эгоист, любит рисовку и всегда занимает центр мизансцены, он занят более всего собой, но у него были когда-то теплые отношения с маленькой дочкой, о которых он ей напоминает песенкой – шуточной басней Чехова про зайцев, включенной режиссером в текст. Да и с женой когда-то явно была любовь – лицо его словно хранит тень лукавой улыбки покорителя дам, и в очарованность юной Елены легко поверить. Потому и досадует, и срывается, что утрачивает мужскую власть над ней, над собственной жизнью, ведь успех и любовь позади, а в настоящем – уездная тоска и подагра, и с этим ничего не поделать. Единственная, кто это понимает, – старая нянька. Проект с продажей имения он придумал как подарок всем, как лучший выход – и сияет, словно именинник, презентуя его, ждет одобрения и благодарности. Серебряков искренне верит, что его благо есть общее благо, и потому шокирован реакцией родных.

Бегство, несуразное, сбивчивое, суматошное, и наступившая тишина, в которой только нянька и Вафля над дымящейся лапшой поют, как сверчки – это и есть конец жизни. Для всех. Пропала жизнь у всех. У всех ничего не сбылось и уже не сбудется. И Соня это знает – надо обладать ее душевной высотой, чтобы в полной безнадежности сгущающейся темноты говорить плачущему дяде Ване про небо в алмазах.

Наталья Шаинян

«Экран и сцена»
Февраль 2026 года