В мартовском номере журнала «Иностранная литература» за 2026 год выйдет небольшая подборка писем из обширной переписки французского писателя Альбера Камю и его возлюбленной, выдающейся французской актрисы Марии Казарес. В этой преимущественно любовной переписке есть место и рассуждениям о театральных делах, и разговорам о кино, и, конечно же, обсуждению знаменитых современников и друзей Камю и Казарес – Жан-Поля Сартра, Жана Кокто, Жана Вилара, Жерара Филипа и многих других.

Во Франции книга «Альбер Камю, Мария Казарес. Переписка (1944–1960)» была впервые опубликована в 2017 году в издательстве «Галлимар». Дочь писателя Катрин Камю много лет не решалась, но, в конце концов, сочла возможным представить широкой публике эти письма, порой весьма интимные, писавшиеся и отправлявшиеся тайно (у Камю была семья). Книга вызвала во Франции большой интерес и стала бестселлером. Сегодня она переведена на основные европейские языки, фрагменты из нее не раз исполнялись со сцены. Эта история со всеми ее перипетиями явно просится и на экран.

Альбер Камю и Мария Казарес познакомились весной 1944 года в Париже. К тому времени Камю уже был автором трактата «Миф о Сизифе», романа «Посторонний» и пьесы «Калигула». Казарес – испанка из Галиции, дочь Сантьяго Казареса Кирога, министра республиканского правительства, вместе с семьей эмигрировавшего во Францию в 1936 году во время гражданской войны, – юная, но уже очень заметная актриса, выпускница парижской консерватории. Оказавшись в 14 лет по другую сторону Пиренеев и не зная ни слова по-французски, она сумела за 4 года освоить язык и полностью избавиться от испанского акцента. В 1944-м Казарес играла в театре «Матюран», снималась у Робера Брессона в «Дамах Булонского леса» и у Марселя Карне в «Детях райка». Уже тогда за незаурядный трагический дар ее стали называть «новая Рашель». Страстный и очень непростой роман Камю и Казарес длился 16 лет и оборвался в 1960 году с гибелью писателя в автокатастрофе. Их переписка, по крайней мере, в том виде, в котором она была опубликована Катрин Камю, включает 865 писем. Возможно, однажды эта книга выйдет и по-русски.

«ЭС» публикует фрагменты переписки Марии Казарес и Альбера Камю, относящиеся к осени 1956 года, когда актриса побывала в СССР с гастролями в составе труппы TNР – Национального народного театра под руководством Жана Вилара. TNР провел в СССР почти месяц, с 10 сентября по 7 октября, вначале играл в Москве, потом в Ленинграде, откуда отправился в тур по Скандинавии. Играли французскую классику трех веков – «Дон Жуана» Мольера, «Торжество любви» Мариво и «Марию Тюдор» Гюго. Мария Казарес выходила на сцену в роли Фокиона в комедии Мариво и в роли королевы Марии Тюдор. Гастроли прошли триумфально. И все же, несмотря на торжественный официальный прием советских властей (на спектаклях TNP в Москве побывали Каганович, Молотов, Микоян, Суслов), на огромный интерес театральной среды к спектаклям Вилара (Товстоногов, Эфрос, Завадский, Акимов, Симонов, Бабанова, Алперс, Мокульский, Зингерман, Бояджиев отзывались о них в рецензиях, письмах и мемуарах), на восторженность неизбалованной европейским театром публики, Марию не покидала настороженность. Она полностью разделяла с Альбером Камю его антитоталитарные и антисоветские взгляды и потому смотрела на советскую действительность с опаской и недоверием. Со свойственной ей независимостью она выдерживает эмоциональную дистанцию по отношению к тому, что составляло политический смысл этих гастролей – к пафосу установления международных культурных связей с СССР после падения железного занавеса. Однако, как становится понятно из ее писем в Париж, к концу гастролей в связи со всем увиденным в СССР ее одолевают противоречивые мысли и ощущения.

 

Мария Казарес – Альберу Камю

11 сентября 1956 г.

Вторник

Любимый,

Вчера вечером не телеграфировала тебе о прибытии, потому что для этого у меня не было ни копейки. Даже сейчас мы все еще ждем наших 75 рублей, чтобы купить какие-нибудь открытки и выпить рюмку водки за свой счет. Разумеется, нам готовы налить бесплатно, но лично я, по крайней мере, не люблю злоупотреблять своими привилегиями.

Я немного устала. Легла только в 4 часа ночи (по русскому времени) после бесконечного дня перелета с двумя пересадками, горячей, но утомительной встречи, множества речей, возни с чемоданами, цветов, весивших как чемоданы, всяческих впечатлений и еле теплого душа в ледяной Москве (я имею в виду, для нас ледяной).

<…> Я грустна как плакучая ива. Все это время мне придется провести вдали от любимых людей, и от этого сжимается сердце, а свободного времени, чтобы сбежать в степь и найти там подходящую обстановку для моего настроения, у меня, к сожалению, не будет. Впрочем, это лишь минутное расстройство, и вызвано оно, скорее всего, моим физическим состоянием. <…>

Люби свою москвичку и не забывай ее, несмотря на расстояния. Я бы очень хотела, чтоб ты был рядом. Крепко обнимаю.

 

Альбер Камю – Марии Казарес

14 сентября 1956 г.

 С ТОБОЙ В СЛАВЕ И В ОПАСНОСТИ С НЕЖНОСТЬЮ АЛЬБЕР (телеграмма)

 

Мария Казарес – Альберу Камю

20 сентября 1956 г.

Жадно пользуюсь отправкой дипломатической почты, чтобы послать тебе остаток моих сил и горячо обнять. Ты был прав, когда все смеялся накануне моего отъезда, и я, если бы еще могла сохранять немного чувство юмора, посмеялась бы тоже. К сожалению, холод, усталость и нехватка нормальной еды совсем лишают меня радости, и последние капли энергии я пускаю на то, чтобы не превратиться в жалостный призрак либо в покорную овцу. Я, конечно, люблю агнца, но агнца божьего, а что касается стад, предпочитаю их поедать или шить из них пальто.

День за днем я записываю разное из того, что вижу и чувствую. Я тебе доложу все в подробностях, но в целом пока могу сказать, что нам показывают нечто в общих чертах, но не дают потрогать, и что чувства мои постоянно колеблются между глубокой жалостью и яростью. Прибавь сюда печаль русской души, защититься от которой без привычной нам порции красного мяса нет никакой возможности, – и ты с твоим умом набросаешь себе полную картину одним росчерком пера.

Я люблю русский народ, он невероятно трогательный, но теперь я понимаю, почему те из русских, кто приезжал в Испанию, не смогли там остаться: тут что-то химическое. Что же касается образа жизни, который нам решили установить в течение нашего пребывания в Москве, я сегодня утром в Кремле со всей прямотой высказала им мою точку зрения по этому вопросу: с этих пор, если я куда-то и пойду вместе со всеми, то лишь при условии, что меня, когда надо, будут отпускать с миром, о котором они столько говорят. Хочу – сяду, где мне угодно, хочу – задержусь у понравившейся иконы, хочу – зайду в зал суда, досадно напоминающий Пале де Шайо, а захочу – уйду, когда мне вздумается, и, главное, прекратите меня фотографировать всякий раз, как я открываю или закрываю рот.

Вот так. Я даже немного покричала, была не права, что уж там.

А поскольку нас не захотели услышать, то мы, – возможно, опять-таки мы были не правы, – мы ушли оттуда, так и оставив стоять всех представителей культуры вместе с переводчиками и т.п.

И Сен-Жан [актер TNР. – М.З.], возможно, был неправ, сказав милой переводчице Наде: «Иди, детка, я изваляю тебя в капиталистической гнили», и Вилару не стоило говорить, что есть Красная площадь, Белый дом и голубые глаза Юры [переводчик. – М.З.], и что единственный понятный ему реализм заключен во французской поговорке: «женская грудь должна умещаться в руке честного человека». Ну да, ну да, мы были неправы. Но что ты хочешь? Нас бесконечно осаждают вопросами! Стоит лишь взглянуть на помойный бак, как тотчас нас спрашивают, видели ли мы когда-нибудь такие продвинутые, такие прекрасные, такие волнующие и эффективные помойные баки. Да, мы были грубы, но и они тоже, в конце концов! Честное слово, они совсем не отдают себе отчет в своем поведении!

Но есть, наконец, и народ, молодежь на выходе из театра, эти красивые, живые и страстные лица. Есть их радушный прием, действительно радушный, спонтанный, их трогательная наивность, их потрясающая душу грусть.

<…> В целом, все идет чудесно. «Тюдор» в очередной раз выиграла пальму первенства с небольшим отрывом от «Триумфа», ну а «Дон Жуан» просто прошел хорошо. [Если судить по отзывам советских критиков, в СССР «Дон Жуан» с его явным атеистическим посылом вызвал гораздо бóльший интерес и понимание, чем утонченная комедия Мариво. – М.З.] Меня решительно полюбили. Они выкрикивают мое имя по полчаса, и у меня такое впечатление, будто я снова в Испании, особенно когда они тянут ко мне руки поверх рампы с воплем: Мария Казарес, да здравствует Франция! И смотрят мне прямо в глаза.

<…> Не может быть, чтобы сквозь время, расстояние, границы и крепостные стены, из глубин великой и поражающей русской тишины до тебя не доносился еле слышный шепот любви – Ya was lin blin… ya was lin bleu… и т.д. Это я, любимый, говорю с тобой.

 

Альбер Камю – Марии Казарес

23 сентября 1956 г.

Воскресенье

Парижские газеты пишут о твоем триумфе в Москве. Но я получил от тебя только письмо за 11 сентября, больше ничего. Ты встретила Ставрогина? Ты уже позабыла своего сожителя по планете, друга, возлюбленного, свою любовь? Или, может быть, идеальное общество заключило тебя под стражу, и мне пора сотрясти колонны этого безумного храма? Пора оповестить об этом весь мир? Напиши, чтоб я знал, отправь хотя бы телеграмму и успокой – иначе я устрою международный скандал <…>

 

Мария Казарес – Альберу Камю

23 сентября 1956 г.

Воскресенье

<…> Время скупо, а я хочу многое посмотреть. Заметив, что у меня портится настроение от групповых экскурсий, меня наконец решили отпустить самостоятельно взглянуть на те места, о которых я просила. Сегодня мы с Юрой побывали в 10 км от Москвы, в бывшей летней царской резиденции. Потом объехали московские церкви – а их полно! – и зашли на кладбище, где в очаровательном садике похоронены вперемешку Гоголь, Чехов, Прокофьев, жена Сталина, Ермолова и проч. Наконец, мы отправились посмотреть дом Толстого и дом, где родился Достоевский. Вчера я ходила в мавзолей. А Ленин вполне ничего. Завтра в 9 утра еду в Загорск. Обо всем расскажу тебе подробно по возвращении, если захочешь.

Я продолжаю будить в русских страсти. В «Правде» вышел обо мне большой материал, Францию поздравляют с тем, что у нее есть такая актриса. Иногда по утрам в своем номере я обнаруживаю себя стоящей на коленях перед девочками, целующими мне ноги, а я никак не могу заставить их подняться. И тогда я встаю перед ними на колени, а они плачут в моих объятьях.

В театре овации продолжаются как целый акт пьесы, и когда я ухожу со сцены, у меня от улыбки болят скулы.

Все это очень трогательно, я глубоко взволнована. И я говорю себе, что все-таки должна иметь каплю таланта, раз мне так легко преодолевать границы даже там, где меня не знают. Благодарение небесам!

Ну ладно, дорогой мой, оставляю тебя. Я сегодня не играю, а потому иду смотреть балет. И потом, я слишком вымоталась, чтобы хорошо написать. Прости и не говори снова, будто бы я шлю тебе отписки, как с вокзала. Ты же знаешь, что я не умею делать все одновременно, и если я с таким рвением самообразовываюсь, то это в значительной степени для того, чтобы тебе нравиться, мой господин. <…>

Ты меня еще любишь? Думаешь обо мне? Напрямую? По касательной? Скажи, говори, согрей меня. Здесь ледяной холод, уже идет мокрый снег, и скоро мы все будем покрыты зимним саваном.

Целую тебя всей моей испанско-русской душой, но по-французски.

 

Мария Казарес – Альберу Камю

1 октября 1956 г.

Воскресенье

Ленинград

<…> Сегодня первый день после моего отъезда из Парижа, когда я наконец чувствую, что пришла в себя; думаю, это благодаря городу Ленинграду. Прошлась по нему сегодня утром и уже жалею, что пробуду здесь так недолго.

Москва свела на нет мой вкус к жизни. Есть две вещи, которые нельзя выдержать одновременно: уродство и апатия. До сих пор я занималась в СССР тем, что выглядывала Россию сквозь коммунизм и коммунизм сквозь Россию, но до сегодняшнего дня так и не нашла ни того, ни другого, за исключением, конечно, маленького старого домика Толстого в Москве и Ясной Поляны. Вне этого Россию я видела лишь в музеях, а коммунизм – на выставках.

В Ленинграде все иначе, декорация ожила, и сами люди здесь, как мне кажется, воспитаны выразительностью этой декорации. А в Ясной Поляне поразительным образом до сих пор царит Толстой. Я не переставая думала о тебе в этом необыкновенном парке, перед красивым рабочим столом, перед конторкой, за которой он писал стоя, перед двумя свечами, которые он сам задул перед побегом, перед его маленькой железной кроватью, перед диваном, где он родился и который повсюду возил за собой, перед его гантелями, его рабочими инструментами, портретами, мебелью, перед его костюмом (как будто немного сконфуженным отсутствием хозяина), перед его восхитительной могилой, примостившейся у подножия высокой березы, в месте, которое он выбрал сам (в ясном уме) и где сама природа подобна храму – единственный монумент, достойный увековечить его память. Какое потрясающее место! И как же я жалела, что со мной тут нет тебя!

Я тебе расскажу, все расскажу. <…> Я записываю, часто записываю. И с жадностью поглощаю, пожираю все, что могу узнать, за неимением (увы) доброй порции паэльи. <…>

 

Альбер Камю – Марии Казарес

1 октября 1956 г.

Воскресенье

Любимая,

Сегодня утром я получил твою телеграмму из Ленинграда, а вчера письмо от 23. Оно шло целую неделю (как и мое письмо тебе). Мы с тобой успешные писатели, у нас много читателей. Очаровательно! Напиши мне длинное и откровенное письмо из Хельсинки, страны, где нет цензуры и которая не задается целью поучать весь оставшийся мир.

Только ты не обрусей. Уже 12 лет я люблю тебя испанкой, и будучи духовным сыном Толстого и Достоевского, в их потомков я больше не верю. Одна надежда: если российская публика тебя полюбила и тебе рукоплещет, значит, она приветствует огонь, живую истину, свет и тот свободолюбивый гений, который меня в тебе восхищает и который я любил всегда.

 

Мария Казарес – Альберу Камю

10 октября 1956 г.

Хельсинки

Любимый,

Нет, я все еще не в состоянии написать тебе длинное письмо, какое пообещала себе написать, как только приеду в Финляндию. Со вчерашнего дня я снова дышу вольным воздухом, но СССР лишил меня всех сил, и пока я еще хожу нетвердым шагом выздоравливающего.

<…> Эта поездка в Москву и Ленинград была богатой, даже очень богатой. Все пытаюсь привести в порядок свои впечатления, многочисленные и противоречивые, но чувства пока берут верх, мешая ясной и объективной картине. Понимаю только, что испытываю горечь, огромную и тупую горечь.

И в то же время меня, именно меня, нигде так не принимали, как в России. Нигде больше я не чувствовала, что запросто и напрямую касаюсь множества сердец. Увы! само это чувство для меня болезненно, я так и слышу последние слова молоденькой студентки-актрисы из Ленинграда: «Мадам, возвращайтесь к нам. Дайте нам снова ту жизнь, какая в вас есть. Я не знаю, как мне теперь работать, как жить, я буду жить ожиданием». Речь идет о девушке 23 лет. Да уж, мой дорогой, я думаю, что мы, сами того не зная, сдвинули какую-то закупоренную крышку. Возможно, даже в большей степени я, чем остальные. Обо всем этом можно было бы написать целый том.

<…> Я правильно сделала, что согласилась на гастроли в СССР. Даже вдалеке я хочу всегда помнить то, что мне там показали и что было сотворено во имя свободы, счастья и братства.

Прости за такое грустное письмо. Только ты один и можешь понять, как меня потрясло зрелище подлинной нищеты. Но это не все: оно заставило меня полюбить русских, хотя вообще-то они, наоборот, должны были бы меня раздражать.

Перевод и публикация Марии Зерчаниновой

«Экран и сцена»
Февраль 2026 года