Речь пойдет о первом выступлении Екатерины Крысановой в балете “Жизель” и о первом выступлении Ольги Смирновой в балете “Баядерка”. Оба балета – в репертуаре Большого театра, в обоих танцуют премьерши театра, танцуют умело, технически хорошо, но как-то бесхитростно, а иногда и прозаично. Когда-то эти балеты, как и “Лебединое озеро”, назывались “священными”, их поручали избранным, наделенным особыми качествами, данными, как тогда считалось, свыше. И я помню, как в 40-50-е годы “Жизель” танцевала одна лишь Уланова – без всяких дублерш в течение нескольких сезонов. Примерно так же в Мариинке относились к “Баядерке”. Теперь же ситуация изменилась, и никаких “священных” балетов в репертуаре нет, балетный спектакль и не воспринимается как священнодействие, доступ туда открыт многим. Что, может быть, и правильно и дает этим многим неожиданные шансы, “а все-таки жаль”, как пел когда-то Булат Окуджава, по сходному, если подумать, поводу. Жаль, что не видим подлинной “Жизели”, не знаем подлинной “Баядерки”.

И вот, наконец, много увидели, многое узнали.

Это, может быть, не стало прозрением, совершенной удачей. Но стало проникновением в стиль, проникновением в смысл, проникновением в образ. В “Жизель” вернулись полетность и прозрачность дансантной партии, ее изначальная легкость. Екатерина Крысанова напомнила нам, что героиня балета, простушка Жизель, по сюжету наделена танцевальным талантом, за это ее славят и награждают венком, и это, уже в метафизическом плане, позволяет ей совершить чудо спасения – спасения обманувшего ее героя. Жизель у Крысановой – классический балетный образ влюбленной гениальной танцовщицы, как, впрочем, и Никия у Смирновой. Все это – живая мифология романтического балета. Но разница ролей достаточно велика, потому что Никия Мариуса Петипа – более изощренный женский образ, чем простодушная Жизель Жюля Перро, Теофиля Готье и Жюля Сен-Жоржа. И это исчезающее различие у обеих исполнительниц сохранено, несмотря на то, что для Ольги это первый сезон в Большом театре, вообще первый сезон после окончания Вагановской академии, в то время как Крысанова танцует в Большом без малого десять лет.

Они, конечно, и сами не похожи друг на друга. Крысанова – виртуозка и фантазерка, она и “Жизель” танцует так, как будто ее героиня все нафантазировала – и верность жениха, переодетого графа, и мстительниц виллис, и все фантастические перипетии второго акта. А у Смирновой, как кажется, все другое: редкое соединение здравого смысла и возвышенной отрешенности, касания миров иных, как говорилось в прежние годы. Да и в профессиональном плане это разные балерины. Стихия Крысановой – быстрые темпы, классическое аллегро. Здесь она полностью свободна. А у Смирновой – несомненное чувство адажио, классического адажио, его напевности, его строгой и чистой структуры. И соответственно, природный, лишь отшлифованный дар позы (таких красивых, изысканных поз мы не видели после юной Бессмертновой в Москве и молодой Лопаткиной в Петербурге) и более всего необходимый для адажио дар длящегося танца, дар кантилены.

Короче говоря, в труппе Большого театра возможен новый Белый лебедь. Черный лебедь уже есть – Черного лебедя мастерски и на удивление артистично танцевала Крысанова. Теперь появится Белый лебедь. Надеюсь, что ждать придется недолго.

Недавно обе барышни выступили вместе в балете Баланчина “Драгоценности”. Старшая, Екатерина, танцевала в “Рубинах” в подростковой панк-манере, а младшая, Ольга, танцевала в “Бриллиантах” в благородном стиле рождающейся прима-балерины. Это был знаменательный вечер – встретились танцовщицы, которые в ближайшее время будут определять жизнь балета Большого театра.