Действие пьесы драматурга Ноги Фляйшон Memoriam, поставленной на сцене лондонского Southwark Playhouse под тем же названием, происходит в недалеком будущем, когда люди научились извлекать, копировать и превращать в собственный опыт чужие воспоминания. Что-то вроде дополненной реальности, только гораздо сложнее и достовернее. Технология – фантастическая, но вопросы, которые поднимает спектакль, вполне сегодняшние: кому принадлежит память, можно ли распоряжаться ею как товаром и что происходит с реальной историей, когда ее начинают адаптировать под потребности зрителя?

Режиссер Дэниэл Гольдман ставит пьесу как будто бы очень просто: движется по тексту, скользит, но не поскальзывается, умело расставляет акценты и приглушает неловкости. Идея драматурга о возможности посмотреть чужие воспоминания – продуктивная, она открывает множество вариантов использования технологий: от забавных до полезных и, конечно, совершенно ужасающих. Фляйшон, однако, отсекает все лишнее и сосредоточивается на одной конкретной истории. Столь же лаконична и сценография Элли Винтур, хотя порой эта сдержанность кажется чрезмерной: пространству и предметному миру спектакля, кажется, не помешала бы чуть большая выразительность. Овальный помост, окруженный зрителями, несколько предметов мебели, устройство, позволяющее смотреть воспоминания и напоминающее современные косметические LED-маски.

Главная героиня Рейчел (Рэйчел Барри) работает в крупной компании, занимающихся извлечением и продажей воспоминаний. Она находит потенциальных «поставщиков», отбирает интересные истории, уговаривает людей поделиться ими. Процедура почти безболезненная, минимум побочных эффектов и вреда здоровью, зато оплачивается хорошо, поэтому недостатка в контенте нет – люди охотно делятся историями, только успевай в них «нырять».

Компания заинтересована в уникальном контенте – и начальник Рейчел, холеный эффективный менеджер Крис, предлагает ей обратиться к собственной бабушке Ривке, последней из выживших в Аушвице. Нужно торопиться – ведь чем дальше, тем слабее воспоминания… Крис преподносит предложение как шанс сохранить память о Холокосте, принести обществу пользу. Новые поколения плохо знают, что такое нацизм и насколько чудовищным он был, их представления взяты из голливудского кино. В Крисе в исполнении Бена Уиггинса нет ничего злодейского, никакой жажды наживы, он искренне верит во взаимовыгодность своей идеи.

Ривка, однако, наотрез отказывается делиться опытом – она и раньше не рассказывала внукам, как потеряла родителей и сестру. На аргумент, что люди должны помнить, отвечает просто: существуют тысячи документальных книг, фильмов, передач, памятные места, экскурсии… Разве этого недостаточно? Ее тихий голос не менее убедителен, чем энергичный тон Криса.

Ривка в исполнении Беверли Кляйн обаятельна, нетороплива, но остра на язык и реакции. Она не отказывает себе в тортике и смеется над тем, что всех пережила – и в этой бытовой детали есть смысл: Ривка не превращается в символ, в жертвенную фигуру. У Рейчел есть еще одна причина уговорить бабушку – она хочет наконец узнать, что же произошло с ее семьей и ссылается на то, что память живет благодаря историям, которыми люди делятся друг с другом. Она, взволнованно и сбивчиво объясняющая свое понимание истории, тоже звучит убедительно.

Брат Рейчел Дэвид (Эшли Марголис) категорически против затеи с извлечением бабушкиной памяти. Во-первых, компания собирается на этом зарабатывать, что неэтично. Во-вторых, он опасается, что воспоминания могут использовать в самых разных целях. И Дэвид, несмотря на излишнюю эмоциональность своей речи, тоже убедителен.

Все правы – и все упираются в собственные представления о том, что такое память, кому она принадлежит и что с ней дозволительно делать. Никто из актеров не стремится перетянуть симпатии (и антипатии) зрителей на своего героя, что превращает их интеллектуальный поединок в еще более убедительный.

Крис сообщает Рейчел, что их медиабиблиотека хранит воспоминания нациста. Это приводит Рейчел в ужас: она не готова смириться с тем, что голос убийцы сохранен, а голоса его жертв – нет. Впрочем, его опыт, как и любой контент, подвергся редактированию: визуальный ряд сделали удобным для восприятия, убрали эпизоды насилия, приглушили краски, звуки, запахи. В спектакле зрителю показывают не сами воспоминания, а реакцию на них Рейчел – ее растерянность, смятение, страх.

В конце концов Ривка соглашается пустить внучку в свою память – но даже у такой хорошо подготовленной девушки случается болевой шок. И требуется время, чтобы прийти в себя. А пока милая бабушка, читая договор, играючи вычеркивает пункты об адаптации, вырывает несколько страниц и ставит условие: никакого стороннего вмешательства, никакого смягчения и приукрашивания. Менеджер расстроен, но не подавлен: уникальный контент всегда найдется – в мире достаточно трагедий.

Бабушка и внучка остаются наедине, и тогда Ривка наконец рассказывает Рейчел немного о своем прошлом. Только не об Аушвице. Она делится простыми и, пожалуй, даже банальными детскими воспоминаниями: как ее сестра потеряла туфельку, о соседском мальчишке, об улицах города детства. Все это не попадет в учебники и не станет частью больших повествований, но именно из незатейливых частных историй и складывается большой нарратив. Милосердие и жестокость не падают с неба: они прорастают в человеке, в его повседневности, в отношениях с другими. Чтобы понять, как человек становится способным на изуверское, недостаточно увидеть его преступления. Чтобы понять жертву, недостаточно знать, что с ней сделали.

Спектакль Гольдмана требует не превращать чужой опыт в товар быстрого потребления, не подменять попытку понять человека иллюзией, будто мы уже побывали на его месте. Память не обязана быть удобной. Она может оказаться неполной, неловкой, противоречивой, состоять из мелочей, которые, на первый взгляд, ничего не значат. Рассказывать – значит удерживать связь между людьми. И сейчас эта мысль режиссера звучит особенно убедительно.

Зоя Бороздинова

«Экран и сцена»
Октябрь 2026 года