Дамир Сайранов – режиссер, хореограф, актер, выпускник магистратуры Института современного искусства, мастерской Бориса Мильграма. Работает в Пермском Театре-Театре. Постановщик спектаклей «Нора» и «Пьяный космонавт». В своей практике соединяет драматический и физический театр, исследуя тело как выразительный инструмент.

В Березниковском драматическом театре он репетирует музыкальную драму «Пигмалион. Премьера» – о власти, преображении и праве на собственный голос. Классический сюжет в прочтении драматурга Люси Прохоренко становится историей отношений режиссера и актрисы, где вопрос «кто кого создает?» звучит особенно остро.

– Расскажите о ваших работах на малой сцене Театра-Театра – «Пьяный космонавт» и «Нора».

– «Пьяный космонавт» по пьесе Люси Прохоренко – синтетический спектакль, в нем совмещены физический театр и театр жестокости Арто; я искал вход в театр через тело. Разбор текста до этого мне был незнаком, а с телом я работал как хореограф. Монолог героини, которая рассказывает о своем опыте пьянства, состоит из множества разных эмоциональных состояний, она их все проживает телом, и именно в этом проживании происходит контакт со зрителем. Телесная эмпатия есть у каждого, и через нее легко вступить в историю и соединиться с персонажем.

– Нора в спектакле по мотивам пьесы Генрика Ибсена – важный женский образ. Сейчас «Пигмалион» и Элиза Дулиттл. Получается целая трилогия: молодая девушка, повествующая о пьянстве, несчастная женщина в браке и объект, из которого хотят вылепить совершенство?

– Женский образ для меня – это, пожалуй, самое важное, начало всего. То, как этот образ соприкасается с окружающим миром, какие конфликты высекаются, какое насилие совершается над ним. В основе моей работы – наблюдение за хрупкостью жизни через женский образ.

– Почему вы выбрали пьесу «Пигмалион»?

– Я приехал в Березники, посмотрел несколько спектаклей и решил поставить «Пигмалиона». Мне хотелось найти для себя сегодняшнего точки пересечения сюжета с реальностью. И они обнаружились на поле театра. Кто такой Хиггинс? Это амбициозный режиссер, который хочет вырастить суперзвезду из начинающей и мало что умеющей актрисы. И есть молодая, тоже амбициозная актриса, надеющаяся стать звездой, осуществить свою мечту о главной роли. Но во всей этой истории мне хотелось все-таки приблизиться к мифу о Пигмалионе.

– И что для вас этот миф?

– Это история о принятии своего предназначения. Что бы с нами ни происходило, в каких бы конфликтах ни увязали.

В сравнении с «Норой» – это совершенно другой взгляд на женский вопрос. Если Нора понимает, что Торвальд недостоин быть ее мужем, и готова бросить детей и семью, чтобы найти себя, то здесь результат более консервативный – но тоже способный привести к гармонии: актриса Саша не уходит из театра.

– И исполняет свою роль так, как этого требует режиссер?

– Не совсем. Она обретает силу воли, собственный взгляд, свою эстетику – обретает себя. И играет так, как сама считает нужным. В этом весь парадокс: конфликт тоталитарного режиссера с актером разрешается тогда, когда он видит в актере ценность.

У Бернарда Шоу Элиза уходит, и все – никакой эмоциональной истории нет. У него очень рационалистическая конструкция: Элиза стала как бы сверхчеловеком и сходится с Фредди, они женятся и открывают цветочный магазин. А мне все-таки ближе история «Моей прекрасной леди», где в финале Хиггинс и Элиза соединяются. Он вылепил идеал, влюбился – и она ожила. Это ближе к мифу.

– А вы сами сталкивались с тем, как режиссер ломает актеров?

– Почти у каждого актера, с которым я работал, есть хотя бы одна такая история: вступаешь в конфликт с режиссером, не можешь договориться, он требует того, чего ты дать не можешь. Кого-то ломали еще в институте, кого-то – уже в театре. Кто-то ломался сам – в силу обстоятельств, от напряжения, которое копилось в репетиционном процессе.

– К какому типу режиссеров вы себя относите?

– Я стараюсь быть в диалоге с артистом. У нас до сих пор люди думают так: если ты человек культуры, тебе позволено чуть больше, чем остальным. Для меня культура не является оправданием насилия или харассмента. Мне важно, чтобы театр был про и для человека. В России жесткая театральная система. «Пигмалион» – мой личный протест, способ вывести пороки наружу в расчете от них очиститься. Мне хочется, чтобы в театре был гуманизм. У нас привыкли к авторитарной системе управления: есть директор, есть художественный руководитель, как они сказали, так и будет. У артиста нет голоса, он только служит – это еще советский принцип, с ним мы до сих пор живем. Я с этим не согласен и хочу, чтобы театр был другим.

Беседовал Юрий Куроптев

«Экран и сцена»
Июнь 2026 года