И вот наступило потом..

• Гарри БАРДИНФИЛЬМОГРАФИЯ:

«Достать до неба»,  «Консервная банка» («Веселая карусель»), «Бравый инспектор Мамочкин», «Приключения Хомы», «Летучий корабль», «Пиф-паф, ой-ой-ой!», «Дорожная сказка», «Прежде мы были птицами», «Конфликт», «Тяп-ляп, маляры», «Брэк», «Банкет», «Брак», «Выкрутасы», «Серый Волк энд Красная Шапочка», «Кот в сапогах», «Чуча», «Адажио», «Чуча-2», «Чуча-3», «Гадкий утенок»

С Гарри Бардиным меня познакомил муж. Они вместе работали в кукольном объединении «Союзмультфильма». Бардин в то время снял «Конфликт»: это где главные действующие лица – спички. У одних зеленые головки, у других – синие. Ссорятся на пустом месте, не могут поделить коробок, вспыхивают и сгорают. Притча о нас, о мире и войне, о невозможности понять друг друга. Бардин отправился на сдачу картины к госкиношному начальству, а часть съемочной группы (оператор Сережа Хлебников, художник Николай Титов и мой муж) пришли к нам домой – благо от Спасопесковского переулка, где в то время обитала студия, до Смоленки рукой подать, – чтобы переждать этот момент. И вот звонок от Бардина – картину начальство не приняло, дало кучу поправок. Не глянулись ему эти спички. Ненужные ассоциации вызывали. Помню, от огорчения мы тогда немало приняли…

Позже, после любопытных экспериментов с пластилином, проволочками, веревками, после шлягерной Красной Шапочки энд Серого Волка, после первой «Чучи» Бардин словно вернулся к себе самому поры «Конфликта». К притче. К размышлению. К откровению. К посланию. Он снял «Адажио». Из чистого листа бумаги сложилось живое существо – то ли птица, то ли человек. Вокруг такие же существа, только серые. Их, серых, много. Он, белый, один. Они пытаются испачкать его, смять, растоптать и рвут на части. Но мелкие кусочки срастаются в чистый лист, и белая птица-ангел взмывает в небо. А они остаются здесь, внизу, и поднимают на щит его белое изображение. А потом появляется существо черное. Их, серых, много. Он, черный, один. Тоже не такой, как все. И снова смыкается серый круг…

«Для меня фильм начинается с мысли: о чем? А потом уже рождается форма. Я люблю это состояние, когда «вобла воображения» начинает ворочаться. Представьте, голова – кастрюля, а в ней пельмени-мысли, которые забрасываешь сырыми. Поварятся и начинают всплывать вверх. Когда все всплыли, вообще-то можно садиться писать. Но это мучительно. Я всегда боюсь белого листа, мучаю близких, обвиняю всех, что у меня нет условий для работы. На самом деле все это враки, ерунда – просто я сам не готов. Пока не увижу и не услышу целиком весь фильм – от начала до конца, – я не готов. Это очень важно – хорошо увидеть и услышать, потому что потом долгие месяцы работы – это воссоздание первоначального полного внутреннего видения фильма».

Мультипликации не учился. Как сказал в одном интервью: «просто играл в нее, и при этом мне платили зарплату».

Впрочем, о себе, о детстве, родителях, друзьях, учителях, коллегах, об учебе в Школе-студии МХАТ, о работе в театре, о «Союзмультфильме» и «Стайере», о фильмах, о времени Гарри Яковлевич поведал в своей первой и пока единственной книге с многозначным и многослойным названием «И вот наступило потом…» (Центр книги Рудомино).

Елена УВАРОВА

 
…С командой, снимавшей «Серый Волк энд Красная Шапочка», мы в 1990 году ушли со студии «Союзмультфильм». Ушли, не желая расставаться и не желая оставаться на студии, где нам было некомфортно. Решили создать свою киностудию.

СТУДИЯ «СТАЙЕР»

Начались поиски помещения. Искали в районе Садового кольца. Находили нежилое помещение, пустующее, обращались к руководству – и через неделю это помещение уходило в чужие руки. В какой-то момент мы поняли, что мы бесплатно обслуживаем Краснопресненский район столицы, предоставляя им добытые сведения, не получая ничего взамен. Тогда мы поумерили амбиции и сместились на окраину Москвы. И здесь наконец нашли пустующую фотолабораторию на Открытом шоссе. Я поневоле стал локомотивом по пробиванию аренды этого помещения. Я уже собрал все необходимые документы, но вдруг ситуация изменилась и меня поставили перед фактом, что это помещение будет выставлено на аукцион. Для чего мне было предложено взять в банке кредит и поучаствовать в аукционе. Какой кредит? Мы уже год не получали зарплату. Чем расплачиваться? И я пошел в мэрию и сел под дверью у Ю.М.Лужкова.

Я три дня ходил туда, как на работу, выпрашивая аудиенцию у мэра хотя бы на пять минут. Резолюцию «на аукцион» на моих документах написал именно Юрий Михайлович, поэтому только он мог ее и отменить. За три дня ко мне привыкли в приемной, не шугали, но и не пускали в кабинет. Я созревал и наконец созрел. И вот, когда помощник мэра открыл дверь для академика Велихова, я, притормозив академика, влетел к Ю.М.Лужкову. Я не говорил, я не высказывал, я матерился. Я сказал Лужкову, что он своей подписью, не подумав, подписал мне приговор. За мной идут люди, они мне верят. Мы год живем на иждивении у родственников. Если он таким образом обрубил нашу перспективу, то мне надо или эмигрировать, или повеситься. Я полагал, что тридцать международных призов, на ту пору полученных мной, дают мне право надеяться на неравнодушие власти к моей судьбе.

Моя бурная речь перемежалась не менее бурным матом. Мы с Лужковым стояли друг напротив друга. Между нами сидел академик Велихов, переводивший взгляд с одного на другого. Лужков требовал, чтобы я покинул кабинет. Я, исчерпав знания ненормативной лексики, вышел из кабинета. Вскоре за мной выскочил помощник. Обращаясь к сидящей в приемной секретарше, приказал:

– Соедини с Котовой! Срочно!

Котова тогда заведовала Москомимуществом. Она соединила. А о чем разговор? И когда снова вышел помощник, я предложил ему совместно покурить, что мы за эти три дня делали неоднократно. Так сказать, скурились. Когда мы вышли, я попросил его дословно рассказать содержание разговора. Он привел слова мэра:

– Лена! У меня тут Бардин. Орет. Ему надо помочь. Он – нищий.

И аренда в тот же день была оформлена. Убедили не тридцать международных призов, а моя нищета.

Заброшенная фотолаборатория имела жалкое зрелище. Ржавые ванны, крысы и тараканы. Я нашел деньги на ремонт, их дала мне одна юридическая контора. Мы перестроили помещение под наши нужды. Но не было ни съемочной, ни осветительной техники. И мы начали зарабатывать деньги. Купили в долг камеры, стали снимать рекламу. Мы уже обустроились. Причем вопреки общепринятой в России традиции таскать из предприятия, где ты трудишься, мы, наоборот, тащили из дома, чтобы создать уют на студии.

Однажды на студию явились два жлоба, спросили: «Где начальник?». Им показали. Они зашли в шапках в мой небольшой кабинет, предварительно выгнав из него моего коммерческого директора. Один сел возле двери, приперев ее ногой, другой – напротив меня. И тут выяснилось, что они «пасут эту территорию» и дошла очередь до нас. Я попросил их снять шапки, что они с неохотой сделали, и поинтересовался, знают ли они, куда пришли. Они ответили, что им по барабану. Когда я сказал, что мы снимаем мультфильмы, один другому сказал про меня:

– А то-то я вижу, что рожа знакомая! А какие ваши мультфильмы?

Я назвал.

– Да мы же воспитывались на ваших мультфильмах! – вскричал рэкетир.

– Хорошо воспитались, – констатировал я и предложил им экскурсию по студии.

При этом был удивлен той мертвой тишине, которая воцарилась вокруг. Потом выяснилось, что мои коллеги, приложив к стенке трехлитровые банки, слушали наш разговор из соседней монтажной, вооружившись ломами и топорами. Но топоры и ломы не понадобились. Двое братков по ходу экскурсии превращались в обычных детей, поражаясь и восхищаясь увиденным. Расставались друзьями.

– Мы были так рады познакомиться, – говорили они искренне.

– А как я рад, – неискренне отвечал им я.

И вдруг они, садясь в машину, спросили:

– А можно мы к вам своих детей на экскурсию приведем?

И тут я не выдержал:

– Как?! Вы еще и размножаетесь?

Они заржали и уехали. Но детей вскоре привели. Когда уходили, то на прощанье сказали:

– Если кто-нибудь к вам нагрянет, то скажите им, что у вас есть крыша – сокольнические. Это мы.

Больше набегов не было. И на том спасибо.

ЭПОХА ПЕРЕМЕН

Китайское проклятие звучит: «Чтоб ты жил в эпоху перемен». У нас эта эпоха несколько затянулась. Мы шарахаемся из одной стороны в другую, ни в чем не зная меры. Казалось бы, советские республики, жившие много лет в советской коммуналке, получили отдельные квартиры и разъехались. Но в России у многих патриотов возникли фантомные боли. Это когда у больного якобы болит ампутированная нога. Им и за державу обидно, и хочется былой империи со странами Варшавского договора вкупе, и чтобы нас опять боялись, потому что сознание наше осталось лагерным: боятся – значит уважают.

Я позволю себе не согласиться с этой патриотической братией. Мне не нужна великая держава, мне не нужно, чтобы нас боялись, мне нужно, чтобы нас уважали, а для этого нужно, чтобы мы в первую очередь уважали сами себя. Чтобы чувство собственного достоинства сделали национальной идеей. Мне говорят, что политика – грязное дело. Нет! Не могу согласиться, если был на свете Вацлав Гавел! Значит, что-то у нас не так, если во власть приходят вороватые и циничные люди. Я в силу профессии внимательно рассматриваю лица сидящих в Государственной думе, в администрации президента, в правительстве. В основном это персонажи, созданные для мультипликации. Сито власти таково, что там никогда не будет женщин с профилем Анны Ахматовой и мужчин с глазами Булата Окуджавы. Когда я думаю о будущем, поневоле жалею мой народ – терпеливый, приспосабливающийся к разным условиям жизни. Не живущий, а выживающий. Я помню эти голубые квадратные сумки челноков, бросившихся в начале 1990-х в рынок, как Матросов на амбразуру. Не от хорошей жизни.

Я хочу, чтобы старость была не жалкая, а ухоженная, окруженная заботой государства. Дети – здоровые, сытые, счастливые. А взрослые пусть зарабатывают столько, чтобы жить достойно, не заботясь о завтрашнем дне. Мой друг – режиссер Константин Худяков – жаловался мне, что ему никогда не достичь зарплаты водителя троллейбуса. Я недавно прочитал зазывную рекламу с приглашением учиться на водителей троллейбусов. Посмотрел на обещанную зарплату. Косте не снилось. Но переучиваться уже поздно.

ИЛЛЮЗИИ И РАЗОЧАРОВАНИЯ

У меня неплохой музыкальный слух. Спиваков утверждает, что он хороший. Но однажды он меня подвел. Вечером дома раздался телефонный звонок. Я взял трубку.

– Добрый вечер! С вами говорят из Даугавпилса, – с небольшим акцентом сказал мужчина на том конце провода.

– Лаб вакар, – ответил я ему по-латышски.

Латыш никак не прореагировал на мое латышское приветствие и продолжил.

– Это Гарри Бардин?

– Да, это я.

– Очень приятно. Дело в том, что мы хотим провести в Даугавпилсе международный анимационный кинофестиваль. Вы – первый в России, к кому мы решили обратиться.

– Спасибо, – растаял я, – что вас интересует?

– Нам нужен номер телефона Андрея Хржановского.

– А я?

– Да на фиг нам нужны ваши фильмы! Нас интересует хорошее кино!

Я оторопел от хамства, но придя в себя, узнал говорящего из якобы Даугавпилса.

– Юлька! Гусман! Сволочь! Это ты?

Раздался злорадный хохот по телефону.• Кадр из фильма "Адажио"

На следующий день по электронной почте я получил письмо, где говорилось, что каждый год в городе Турине проходит международный кинофестиваль. У фестиваля есть своя традиция: один день посвящается одному режиссеру из международного сообщества. За прошедшие годы почетными гостями фестиваля были: Ф.Феллини, И.Бергман, Б.Бертолуччи, М.Форман, М.Антониони, А.Куросава и др. Ассоциация критиков Италии, киноакадемия Италии, оргкомитет фестиваля и Союз кинематографистов Италии в этом году решили сделать один день фестиваля «Днем Гарри Бардина».

На этом месте я перестал читать письмо, решив, что это очередная проделка Ю.Гусмана. Я решил не поддаваться. И не поддался. Но через неделю пришло точно такое же письмо, только вначале было написано: «Получили ли вы наше предыдущее письмо?» Оказалось, что это был не розыгрыш, а правда.

И был Турин, и был фестиваль, и был мой день, когда с утра до вечера шли мои фильмы. Принимали фильмы очень хорошо. Я был счастлив. Но вообще, у Ремарка сказано: «У кого нет иллюзий, у того нет и разочарований».

Были ли у меня иллюзии? Конечно, были. Но это не вера в построенный к 1980 году коммунизм, обещанный Н.С.Хрущевым. Была надежда на оттепель, но она закончилась застоем и маразмом власти. Была надежда на обновление кинематографа, на демократические преобразования, заявленные на историческом, 5-м съезде Союза кинематографистов, но все закончилось выстроенной вертикалью Н.С.Михалкова. Была надежда на перестройку, на наше вхождение в цивилизованную Европу, но мы с годами откатились в Азию, в Северную Корею. Разочарования порождают тот сакраментальный вопрос, который задавал сосед-пьяница прохожим: «Товарищи! Как жить дальше?»

Рецепт один: уйти в работу, закрыть дверь моей студии и жить только этим. Но это, к сожалению, не всегда получается.

Я вспомнил одну историю, связанную с иллюзиями. Когда я ушел из театра, то, естественно, лишился комнаты в театральном общежитии. Снял комнату неподалеку от метро «Красносельская». У меня было два соседа: директор кафе, который принципиально снимал комнату, а не строил себе отдельную квартиру. Причина была очень проста: если он будет иметь свою квартиру, то на нее тут же позарится какая-то очередная жена. Вторым соседом была Галя – горничная из гостиницы «Россия». Галя вела очень здоровый образ жизни: иногда по утрам она, уходя, говорила:

– Если будут звонить, я ушла моржеваться.

То есть плавать в проруби. Ей было 48 лет. Она и выглядела на 48 лет.

Однажды я пришел домой, заглянул в ванную и оторопел. Абсолютно лысый мужик в юбке стирал белье на стиральной доске. «Мужик» увидел меня и быстрым движением нахлобучил на голову парик и оказался Галей. Парик я потом рассмотрел повнимательнее. При Галиной бедности он был из ниток. Оказывается, она облысела в 18 лет. Из-за какого-то трагического события. Человек она была простой и добрый. Это, наверное, и привлекло столяра Лешу, который стал захаживать к нам. Вернее, к ней. Выпивали они скромно, судя по пустым бутылкам после свиданий. Потом запирались в ее комнате, ставили пластинки со старыми песнями и предавались любви.

Леша мне сразу понравился. Улыбчивый, открытый. На левой руке не хватало двух пальцев. Отхватил по столярному делу. Однажды, когда у меня в гостях был Володя Меньшов, зашла Галя. Смущаясь, повела разговор о том, что вот Леша предложил ей выйти за него замуж, а она в сомнении. Это при том, что Леша был на четыре года моложе ее. Я спросил о причине сомнений.

– Ну как же? Он же урод, – ответила лысая невеста. – У него двух пальцев нет.

– Но все остальное есть? – закричали хором мы Володей.

– Есть, – потупилась Галя. И добавила: – Я ему сказала, что пойду за него при условии, что вы с Володей будете свидетелями…

– Да ради бога! – заорали мы, поддерживая мужской профсоюз.

– Но это еще не все, – продолжала капризная невеста.

– Чего еще?

– Я хочу, чтобы на свадьбе были мои любимые актеры: Нонна Мордюкова и Леонид Куравлев.

Володя Меньшов взял это на себя.

И вот наступил день свадьбы. Из Галиной комнаты торчал длинный стол и скамейки, которые принесли со двора. Из подмосковного села прибыли родственники с трехлитровыми банками мутного самогона. Мы с Володей были свидетелями на регистрации в ЗАГСе. Подъехали Н.Мордюкова и Л.Куравлев, откликнувшиеся на просьбу простых советских зрителей. И свадьба понеслась. Галя была в том же нитяном парике, но зато на нем громоздилась фата. А беспалый Леша был просто счастлив. Он первый раз в жизни женился – и так удачно! К кому бы на свадьбу приехали артисты?! Да какие!

Прошло несколько дней. Я пришел домой. И мне показалось, что кто-то на кухне поет. Я заглянул на кухню. Леша на кухонном столе гладил и пел. Пел популярную песню М.Фрадкина «Березы». Опустив голову, он пропел:

– Я трогаю…

Потом остановил движение утюга, мечтательно завел глаза к потолку и тоненько продолжил:

– …русые косы…

Остановился, глубоко вздохнул и продолжил глажку.

– Ловлю твой задумчивый взгляд…

Не знаю, что было дальше в их семейной жизни, но иллюзии относительно русых кос в то утро у Леши кончились разочарованием.

Однажды к нам домой заехал сын, чтобы мы с женой разделили его радость – приобретение щенка. Порода называлась просто: вест хайленд уайт-терьер. Щенок был белоснежно-белый с тремя черными точками носа и двух глаз и хвостом-сабелькой. Мы думали, как назвать собаку. И вдруг сын позвал ее:

– Чуча! Чуча!

Собака выскочила на зов и радостно завиляла хвостом.

– Все, – сказал сын, – будет Чуча!

Через какое-то время сыну нужно было отъехать куда-то, и собаку привезли к нам. Мне было предписано гулять с ней. Это было бы несложно, если бы не одно «но». Она была охотничья собака, поэтому все, что из-за негодности лежало на асфальте, становилось предметом ее обнюхивания и – не дай бог! – съедания.

По этой причине я, гуляя с ней, периодически грозно кричал:

– Чуча! Фу! Чуча! Фу!

Однажды, гуляя с собакой, я в очередной раз зашелся окриками «Чуча! Фу!», как вдруг шедшая навстречу женщина, улыбаясь мне, доверительно сказала: «Ну прямо, как в вашем фильме!» С одной стороны, приятно. Знают меня, знают фильм. А с другой стороны, она же не знает, что это не моя собака. Получается, что честолюбивый режиссер дал собаке такое имя, бегает с ней по улицам, выкрикивает название своего фильма, чтобы обратить на себя внимание. Трудно представить, что С.Эйзенштейн назвал бы собаку «Броненосец «Потемкин»».

На следующий день я пошел гулять с Чучей. Опять пришлось орать «Фу, Чуча!», пока мы не встретили другого собаковладельца. Тот вел на поводке то, что трудно подпадает под название собаки. Той-терьера. Подросшая вошь, да еще на трех ногах, потому что одна была подвязана.

– У вас мальчик? – осведомился у меня хозяин той-терьера.

– Нет, девочка.

Той-терьер, услышав, что он мальчик, хромая подобрался сзади к моей девочке, чтобы доказать, что он мальчик.

– Фу, Чуча! – заорал я.

– Фу, Гаррик! – закричал мужик.

– Гаррик – это я! – возразил я.

– Ну, извините! – сказал владелец той-терьера.

Слава, начавшись вчера, сегодня кончилась так неожиданно. Но если говорить серьезно, то, живя в России, зная ее историю, нужно быть мудрее и не питать иллюзий о поводу будущего. Жалко только сына, который уже многое понял про нашу жизнь. Циником не стал, но и романтики поубавилось. Особенно жалко внука, которому все это предстоит узнать и пережить. И это будет потом.

В фильме В.Бортко «Собачье сердце» звучит псевдореволюционная песня, которую исполняют соседи профессора Преображенского. Музыка В.Дашкевича, слова Ю.Кима. Слова Ю.Кима – гениальная квинтэссенция нашей истории:

Суровые годы уходят

Борьбы за свободу страны.

За ними другие приходят.

Они будут тоже трудны.

В.Бортко, который снял этот замечательный фильм, сейчас стал членом КПРФ. Еще одно разочарование.

Елена УВАРОВА
«Экран и сцена» № 17 за 2013 год.

Print Friendly, PDF & Email