Фильм Кристофера Нолана «Одиссея» наэлектризовал публику задолго до своего официального выхода на экраны в июле 2026 года. «Гомеровский вопрос» неожиданно взбудоражил все социальные страты. Недовольство несоблюдением «исторической достоверности» вылилось в позорный расистский ажиотаж вокруг темнокожей актрисы Лупиты Нионго в роли Елены Прекрасной. В накалившуюся дискуссию не замедлили вставить свои пять биткоинов и некоторые технофеодалы – эти в шоке от того, что нолановский Одиссей (Мэтт Дэймон), жалкий посттравматик-лотофаг, ничего общего не имеет с древнегреческим «максимально альфой». Сказано же вам: «Подобился льву он, который, съевши быка, подымается, сытый, и тихо из стада – грива в крови и вся страшная пасть, обагренная кровью, – в лог свой идет, наводя на людей неописанный ужас». С ними согласился бы президент Труман (крошечная роль несравненного Гэри Олдмана) из предыдущего фильма Нолана «Оппенгеймер» (2023). «Не пускайте ко мне больше этого нытика», – бросает он подчиненным, едва за ученым закрывается дверь в Овальный кабинет. Отец атомной бомбы имел малодушие плакаться, что у него на руках кровь Хиросимы.

И добро бы речь шла только о воинственных блогерах-дилетантах. Но негодование по поводу отсутствия в нолановском опусе настоящего альфа-самца разделяет с ними целый профессор одного из университетов Лиги плюща, специалистка по античной культуре и автор прославленного новейшего перевода гомеровских поэм, на который опирался Нолан при создании своей концепции.

Эмили Уилсон в длинном ядовитом тексте громит режиссера буквально за все. Ужасный сценарий, корявые диалоги, персонажи совершенно не разработаны, а Одиссею брошка с изображением Афины (подарок Пенелопы) явно куда интереснее живой жены. Где секс героя с богинями, и зачем нам подсовывают слезовыжимательную историю про старенькую собачку? Елены на полшишечки, Афина не блистательно коварная и не восхитительно кровожадная, Калипсо не соблазняет мужественного воина, а лечит убогого оборванца антидепрессантами. Лучшая шутка бронзового века «я называюсь Никто» такому недотепе и в голову прийти не может. Где феаки, где Навсикая? Скажите кто-нибудь Нолану, что теория «народов моря» давно устарела, а у Троянского коня были колеса. Это не Гомер, а какие-то эльфы. Ну ладно, сцена избиения женихов классная, но чего Одиссей бродит, как потерянный, посреди горящей Трои? Он что, резни никогда в жизни не видел?

Подобная общественная реакция, конечно, многое говорит о современном «недомогании культуры», по выражению Фрейда. Собственно, для того Нолану и необходимо перепридумать и перенастроить гомеровскую поэму (невероятно бережно и чутко сохраняя при этом ее мельчайшие детали), чтобы она, как тетива Одиссеева лука, зазвучала в унисон с эмоциональными и этическими проблемами нашей эпохи. Как и всякий талантливый творец, первоисточник он использует для своего собственного высказывания. Его заботит не историческое правдоподобие (носили ли древние греки штаны), а поэтическое. Поэма Кристофера Нолана принадлежит двадцать первому веку нашей эры, а не до Рождества Христова, и ее реальность вылепляется из сновидческих образов-лейтмотивов, аллюзий, цитат, отсылок к популярной и «высокой» культуре и к собственной фильмографии режиссера.

«Лицо. Флот. Война. Человек. Мысль. Хитрость» – зачин аэда (древней декламации Нолан подбирает аналог в виде рэперского речитатива, назначая на роль певца Фемия рэпера Трэвиса Скотта) на пиру женихов. Левый профиль лица Елены, чья необычайность выделена цветом кожи, изуродован страшным шрамом. Так в нолановском «Бэтмане: Темном рыцаре» наполовину стесано до кости, маски смерти, лицо безупречного идеалиста Харви Дэнта, сломленного опытом столкновения с абсолютным злом. Нолана интересует не психологическое раскрытие персонажа и не его этническая принадлежность, а поэтический акцент, шокирующая ослепительная вспышка, оксюморон обезображенной красоты.

Флот под черными парусами приводит к берегам Итаки Агамемнон. Огромный, безмолвный, в черных доспехах и мантии, с лицом, полностью скрытым шлемом с костяными позвонками на мрачном гребне, он не что иное, как безликая Смерть, ахейская версия Дарта Вейдера (в роли верховного царя Бенни Сафди, ростом под 1.90 м). Когда ахейцам, бесшумно и стремительно, как американский спецназ где-то на Ближнем Востоке, выскальзывающим из чрева коня, удается открыть врата Трои, за ними возвышается грозная монолитная фигура. Волны воинов возникают вокруг нее из черной безлунной пустоты, как цунами. Медленно, гулкой поступью каменной статуи, Атрид шагает по полю боя, заговоренный от погибели. Но она настигнет его в домашней неге дворца в Микенах: чары, купленные ценой крови его дочери Ифигении (в фильме она совсем еще ребенок), перестанут действовать, как только он получит свою победу. Былое величие обернется для тирана полубезумным не-существованием в Аиде.

Хитрость – начальные кадры картины: грандиозная вставшая на дыбы деревянная лошадь, увязшая в песках, утопленная в морском приливе, одинокая в пустынном экзистенциальном пейзаже (никакой компьютерной графики – 11-метровая скульптура весом четыре тонны смоделирована художником Даниелем де Леоном). Разве нужны колеса коню Посейдона, дико прянувшему из морских глубин? И финальные кадры: лицо Улисса крупным планом. Навеки в плену у кошмарного мгновения, он смотрит вверх на полыхающего, опасно накренившегося над храмом Афины коня, и камера надвигается на морду лошади, словно горящая громада летит вниз, на Одиссея. Так в последних кадрах «Оппенгеймера» оцепеневший от ужаса титульный герой видит внутренним взором охваченный атомным пламенем земной шар.

Человек – Одиссей. Человек, который не хотел отправляться на чужую захватническую войну. Агамемнон давно стремится отобрать у Трои контроль над торговыми путями, – говорит он Пенелопе (Энн Хэтэуэй). Елена и оскорбленные чувства супруга – всего лишь предлог. Человек, который наперед знает, как будет развиваться эта бесконечная война: годы осады, годы разлуки с близкими. Но отказаться не может: Агамемнон погубит его сына, как, не задумываясь, погубил свою дочь. «Зачем богам жизнь его дочери?» – ужасается Пенелопа. «Жертва действенна, только если по-настоящему дорого обходится тому, кто ее приносит», – отвечает ей муж. Иными словами, война требует расчеловечивания. А в богов Одиссей не верит. Он будет неустанно и безуспешно доказывать товарищам, что «кара богов» – всего лишь обратная сторона их собственных алчности, лютой жестокости и глупости.

Раз за разом Одиссей пытается уберечь своих неблагодарных, одичавших людей от гибели. Потому что главная черта нолановского Улисса – милосердие. Поэтому нужна история с щенком (будущим Аргусом), которого он не позволил сбросить в пропасть: подлинное милосердие распространяется на все живое. Поэтому Одиссей предупреждает звоном тетивы дичь, на которую охотится, даже страшного кабана, распоровшего ему ногу: «Сражаться надо с честью. Охотник – тот же воин». Поэтому он набирает свое войско по жребию, чтобы не всех увести за собой на смерть. Поэтому прикрывает позор струсившего юного Антиноя (будущего предводителя женихов), щадя чувства его отца.

Милосердие – важнейшая ценность во вселенной Нолана. Бэтман не может перестать жалеть и спасать готэмцев, даже когда его тело измучено и покалечено бесконечными подвигами, даже когда готэмцы вместо благодарности объявляют на него охоту, даже когда за очередное спасение сограждан придется заплатить своей жизнью. В нолановском «Дюнкерке» (2017), фильме о знаменитой эвакуации британских войск из немецкой ловушки благодаря добровольной помощи гражданских яхт и катеров, только смиренное упорное милосердие способно проложить путь к спасению в катастрофическом хаосе, слепом паническом блуждании безымянных пехотинцев, которые под градом снарядов отчаянно пытаются доплыть до стоящих вдали эсминцев. Контуженный, обезумевший от страха солдат, подобранный яхтой, случайно убивает одного из своих спасителей, но не понимает этого и все твердит: парнишка в порядке? И владельцы суденышка, отец и сын, переглянувшись, коротко отвечают: да. Они прощают ему то, что простить невозможно, потому что насилию и смерти человек способен противопоставить только никчемные, нерасчетливые и безнадежные нравственные принципы, которые не сводятся к тому, чтобы выживать и убивать по закону, установленному «альфами».

Да, нолановский Одиссей очень далек от древнегреческого. В гомеровском жестоком мире с его культом силы и славолюбия вождь-басилевс и его дружина – морские разбойники, которые, высаживаясь на сушу, первым делом идут жечь, грабить, резать, насиловать, угонять в рабство. Именно такова первая остановка плывущего домой царя Итаки: «Ветер от стен Илиона привел нас ко граду киконов, Исмару: град мы разрушили, жителей всех истребили, жен сохранивши и всяких сокровищ награбивши много». Юная Навсикая, столь легкомысленно отправившаяся без охраны на берег стирать одежду, вряд ли убереглась бы от лихих бандитов, спутников Улисса, доведись им вместе со своим царем добраться до края феаков.

Улисс, назвавшийся «Никем», в приступе характерного для античного героя гюбриса (гордыни) бахвалится своей находчивостью, чем навлекает на себя гнев Посейдона. Нолановский Одиссей стреляет в Полифема из лука импульсивным жестом горя и бессильного гнева, видя, как чудовище сплевывает, словно скорлупку, шлем его товарища. Недаром циклопа, пожирающего крохотного человечка, режиссер отчетливо рифмует с Сатурном Гойи: это обобщенный образ войны, перемалывающей всех без разбора. Монстры, с которыми сталкивается дружина Одиссея, – отражения их самих. Они несут в себе войну, как вирус чумы. «Твои спутники и есть прожорливые, ненасытные, все топчущие на своем пути свиньи в человеческом обличии», – выкрикивает в лицо Одиссею Цирцея, женщина, на своем опыте узнавшая мужское насилие. Ведь это так удобно – проецировать своего внутреннего циклопа на внешнего врага.

Война заваливает непогребенными трупами когда-то благополучную, чтущую мирные законы ойкумену. Одиссей в своем неустанном бегстве от несчастий никогда не успевает похоронить очередного погибшего, и Аид вспучивается черными призраками его однополчан, требующими упокоения, жуткими, как толкиеновские назгулы. «Никто» для нолановского Одиссея – не остроумная шутка, а неизвестный солдат, Синон (Эллиот Пейдж). Одиссей дважды виноват в его гибели: сначала забрав совсем юного мальчика на войну вместо Антиноя, а потом не посвятив его в тайну Троянского коня, которого молодой воин приставлен был охранять. Его именем называет себя Одиссей-бродяга на пиру у женихов.

Излюбленная техника Нолана – дробный перекрестный монтаж, россыпь фрагментов паззла, они должны постепенно сложиться в разгадку тайны. Сначала один и тот же смутный сон утратившего память Одиссея на острове Калипсо: люди тонут в темной воде в замкнутом тесном пространстве. Позже мы восстановим контекст благодаря рассказу Менелая: запертые долгие дни в брюхе гигантского коня, томимые голодом и жаждой, плавая в собственных нечистотах, воины захлебываются в водах прилива. Изнутри Одиссей должен молча пережить, как копье троянца пригвождает Синона к боку истукана. Эту сцену мы уже видели в начале фильма, но снаружи: так три кусочка паззла встают встык. Брошка в виде фигурки богини, которую Одиссей и в бессознательном состоянии после кораблекрушения не выпускает из крепко стиснутого кулака, – и ее аватар, задумчивая терпеливая Афина в простом белом хитоне (Зендея), навещающая героя незримо для всех. И загадочный повторяющийся флешбэк: отколотая мраморная голова статуи Афины, покачивающаяся на ступенях храма. Трагический смысл этой головоломки мы узнаем только в самом конце.

Постепенно, когда Одиссей проведет в «терапии» у Калипсо (Шарлиз Терон) достаточно времени, чтобы собрать улики бессознательного, он столкнется не столько с травмой пережитого, сколько с вытеснением того, в чем не может признаться себе самому. Перед тем как от шока истины потерять память, он добровольно открыл свой слух для ужасного откровения сирен: больше всего ты желаешь того, что когда-то у тебя было и теперь утрачено навеки. Одиссей не может вернуться домой, потому что утратил честь, вторгнувшись в чужой дом, осквернив само понятие дара. Силой гениальной мысли он создал Троянского коня, бомбу, подорвавшую изнутри не одну лишь Трою, а целую цивилизацию. Так же, как Оппенгеймер, он просто хотел, чтобы война закончилась навсегда, но вместо этого запустил цепную реакцию неслыханного насилия и попрания священных обычаев, делающих человека человеком.

Эту цепь Одиссей хочет замкнуть на себе. Чтобы не позволить Телемаху (Том Холланд) заразиться чумой войны, он не подпускает сына к схватке с женихами. Никакого великолепного избиения захватчиков не происходит, мы не дождемся гомеровского упоения пытками и казнями рабов, реками крови, брызгами мозгов и грудами трупов, которые окуряют благовониями, чтобы смрад не дошел до города. Предупредив врага звоном тетивы, Одиссей вступает в неравный бой, один против толпы: на него наваливаются кучей, топчут, выбивают из рук оружие, и в конце он оказывается весь утыкан стрелами, как дикобраз.

А потом они с Пенелопой уплывают в изгнание на Запад. Параллелей с толкиеновским эпосом двадцатого века Нолан действительно ничуть не скрывает. «Уплывали за Море Элронд и Галадриэль, ибо кончилась Третья Эпоха и с нею могущество древних Колец, стихли песни, иссякли сказания трех тысячелетий. Вышние эльфы покидали Средиземье».

Анастасия Архипова

«Экран и сцена»
Сентябрь 2026 года