Если бы команда пермского фестиваля-конкурса моноспектаклей «МОНОфест», прошедшего в октябре 2026 года, объявляла официально тему нынешнего смотра, она звучала бы кратко: автофикшн. Фестиваль моноспектаклей, чьей магистральной линией стали постановки о внутренней жизни конкретных людей, – это и до смешного просто (много ли тем, которые можно вынести в драматическое соло?), и глубоко, и открывает необозримые возможности. Программный директор Татьяна Тихоновец пошла на этот жест, манифестивный (далеко не каждое соло соответствует правилам создания стóящего моноспектакля – приговаривала она все четыре дня) и в то же время естественный, своеочевидный. И есть смысл разобраться, как и почему принцип «я, снова я, и еще немного меня» срабатывает в театральной среде.

Здесь стоит сделать оговорку: я приехала на МОНОфест не столько как критик, сколько как экспертка, чья задача – не расставлять оценки, а наблюдать за постановками, разбирать и обсуждать их. Тем более критик я танцевальный, профессионально связанный лишь с одним показом («Вечер танцевальных перформансов» в Частной филармонии «Триумф»), – так что все остальные произведения стали для меня скорее любопытным опытом, нежели объектом анализа. А волна автофикшна, которую фестиваль зафиксировал только сейчас, в танцевальном мире существует давно и едва ли не уступила место иным трендам.

Итак, автофикшн, он же театрализованный рассказ о себе-персоне. Из девяти показов основной программы в этот жанр в чистом виде вмещались шесть работ. Еще две осмысляли частную жизнь других персон, а вечер перформансов не встраивался ни в одну категорию. Среди шести названий «автофикшна как он есть» выделялся проект «В одну реку» Александра Савчука, режиссера, актера и худрука театра Lusores (Санкт-Петербург): четыре спектакля («ЛайкаРоллингСтоун», «ТыТакЛюбишьЭтиФильмы», «КакогоЦветаЭтаКнига» и «ПриродаОчистиласьНастолькоЧто»), фиксирующих взросление автора. 1980–2020-е годы, между которыми – целая жизнь. Для каждой декады подобран свой медиум, соответствующий истории из жизни Савчука: музыка на виниле, книги, мемы, фильмы на кассетах. Настоящий ли это Александр Савчук, стеснительный мужчина средних лет, или «Александр Савчук», чью личину раз за разом надевает частный человек? – самый важный вопрос серии. Однозначного ответа нет, как нет его и в одной из самых радикальных форм автофикшна, перформансах. Однако Савчук или «Савчук» выходит на сцену с пачкой медиумов и «прикрепленными» к ним историями и начинает обаятельно, возможно, даже слишком привлекательно, рассказывать о себе/«себе». Вот история о ковиде, когда, чтобы сбросить напряжение, он шел и буйно выплясывал эмоции под музыку в наушниках. Вот жуткая история о пермских молодчиках, едва не проломивших ему голову. Все это рассказано упоительно, восстановленной живой речью – пожалуй, степени живости и бесшовности по сравнению с настоящей манерой разговора мог бы позавидовать вербатим как тип автофикшна, но не прямого, а заимствованного. Однако зазор между сценой и реальностью от близкой притирки даже виднее. После последнего спектакля Александра Савчука упрямо билась мысль: за четыре показа я сроднилась с «Савчуком», но не уверена, что знаю правду о Савчуке – за пределами территории, на которую он пускает зрителей в сопровождении себя же.

Второй тип автофикшна – заимствованный, четче всего он отразился в постановке «Луч. Дневник памяти» тульского семейного театра «Лев Николаевич». Сказать, что актриса Ольга Баурина играет здесь Надежду Мандельштам, мемуары которой легли в основу спектакля, было бы неверно. Скорее уж это Баурина, которая представляет, какой могла бы себя видеть жена поэта Осипа Мандельштама, как она могла переживать и счастливые времена, и трагические. Конструкция из нескольких рамок или кавычек принципиальна: давно известно, что Надежда Яковлевна симпатичным нравом не отличалась, но на сцене она – прежде всего сильная, стойкая женщина, так светится любовью к мужу, что способна пережить и его капризы, и ссылку, и статус неовдовевшей вдовы. Свечение здесь – черта, которую привносит своим актерским аппаратом, телом, эмоцией сама Баурина. Она согревает Мандельштам своей приладкой к ней, – и спектакль выходит не только о давно умершем человеке, но и об актрисе, присутствующей на сцене вместо Надежды Яковлевны, одалживающей ей свою плоть и отношение к миру.

Возникает парадокс, объясняющий устройство нынешнего «МОНОфеста». Савчук, рассказывая о себе, создает персонажа. Баурина, повествуя о другом человеке, неизбежно говорит и о себе – о собственном понимании любви, стойкости, памяти. В обоих случаях сцена оказывается пространством не столько исповеди, сколько сочинения человека.

Возможно, именно поэтому автофикшн так естественно ощущает себя в моноспектакле. Один человек на сцене – еще не гарантия откровенности, а рассказ от первого лица – не обещание правды. И вопрос «было ли это на самом деле?» постепенно уступает место другому: почему история человека, которого я никогда прежде не видел, вдруг начинает иметь отношение ко мне?

Тата Боева

«Экран и сцена»
Ноябрь 2026 года