Премьерный «Гамлет» МХТ имени А.П.Чехова воспринимался на пресс-показе как неудача. Рыхлый, агрессивно-рваный, утомительно-сбивчивый спектакль Андрея Гончарова раздражал пустотами, ритмическими провалами и общей неряшливостью. Как будто исходно это был получасовой эскиз, сделанный за неделю в лаборатории для разового показа в черной комнате, а теперь его зачем-то раздули до часа сорока и масштабировали до размеров большой сцены. Хотя понятно, зачем. Чтобы создать медийный шум и продавать билеты по заоблачным ценам. Иначе зачем там Юра Борисов в заглавной роли? После пресс-показа захлестнули обида и разочарование от упущенной театром возможности сделать что-то крупное, взяв к постановке шекспировского «Гамлета». И артистов было жалко – возможность сыграть в главной пьесе великого Барда выпадает нечасто даже первачам. Играли они здесь кто лучше, кто хуже, но в целом осталось ощущение, что были предоставлены на репетициях сами себе, и кто как сумел, так и выплыл. Спектакль этот, по первым впечатлениям от него, вполне встраивался в череду мутных, стонущих, сознательно сделанных будто спустя рукава постановок этого сезона, пытающихся передать растерянность всех нас в мире, который разламывается на глазах, и кроме как мычать в ужасе со сцены ничего не остается.

Но было в этой работе что-то, что не давало забыть про нее ни на следующий день, ни после другого спектакля в другом театре, а вышел «Гамлет» в самый пик майского премьеропада, когда в одни даты в московской афише сошлись «Дон Жуан Суперстар» Петра Шерешевского в МТЮЗе, «Идиот» Сергея Тонышева в Театре имени А.С.Пушкина и «История одного детства» Сойжин Жамбаловой в РАМТе. Это «что-то» царапало и заставляло продолжать думать про «Гамлета».

Спектакль ворочался внутри меня, зрителя, обрастая смыслами и художественными пластами. И то, что поначалу увиделось как неряшливость, с течением времени обернулось осознанным нежеланием создателей формулировать все «от и до». Стало восприниматься как художественный выбор, основанный на том, что вычищенная до блеска форма и отточенные сценические формулировки противоречат сегодня самой сути того, что нас окружает – пугающей, неструктурированной жути. В спектакле этот морок есть, он его пронизывает на уровне ритмов, света, декораций, проступает в актерской игре.

На сцене фантастической красоты воздушные «античные» колонны, сделанные светом, с огромным миром на заднике, который вдруг заливают красным, кровавым (художник по свету – Игорь Фомин, видео – Михаил Купрыгин). Это почти древнегреческий храм. Или его развалины. Меж колонн ходит призрак Отца Гамлета (Артем Быстров), никуда после смерти не девшийся из этого мира, хотя его и гонят буквально взашей: тут вообще в смысле нравов все очень приземленно, примерно как в квартире алкашей. Или сумасшедших. Так что Призрак все еще тут, и видят его все. Ходит и раздражает, бормочет что-то, провоцируя истерические припадки у Офелии (Софья Шидловская). В какой-то момент левый верхний портик начинает стремительно опускаться и едва не придавливает собой спящего на грязном матрасе Клавдия (Андрей Максимов). На полу анфилады стелет себе и Гертруда (Анна Чиповская). Тут спят, не раздеваясь: то ли не во что переодеться, то ли уже наплевать. Кажется, что у всех взрослых глубокая депрессия, и держатся они более или менее в норме из последних сил. Может быть, благодаря бешеным рейвам, которые время от времени устраивают себе, чтобы сбросить напряжение.

На авансцене по центру – старый советский холодильник «Мир», потрепанные кресла, телефон из советских времен, перекошенный стол, на котором играют в пинг-понг в начале спектакля и за которым потом пьют чай из бабушкиных чашек, красных в белый горох. Художник Константин Соловьев выстраивает меж фантомных древнегреческих колонн постапокалиптический нищий быт, как в фильмах-катастрофах с подземными бункерами, куда стащили все, что нашлось после взрыва. Дом, в котором выживают две семьи – Гамлета и Полония. Дети тут дружат друг с другом, потому что больше вообще не с кем – нет других детей в этом мире. Взрослые же пытаются удержать все в равновесии, или хотя бы в относительно пригодном для жизни порядке. Что почти невозможно, потому что война снаружи их убежища идет уже давно, а внутри их мирка один из детей очень болен – у Гамлета синдром Туретта, он пожизненно на лекарствах. И Гертруда – это прежде всего мать больного ребенка, пусть и выросшего. Анна Чиповская отыгрывает эту въевшуюся в кровь тревожность к состоянию сына, жесткость в мгновенном принятии решений и циничность, которая есть единственный способ выжить. «Ты таблетки пил?» – первым делом спрашивает мать, когда Гамлет возвращается домой после гибели отца. Она и выходит за Клавдия, потому что какой из Гамлета глава дома, королевства, не важно чего. Он недееспособен. И когда начинает вопить свое «Быть или не быть», Клавдий с молчаливого согласия жены запирает его в огромный короб от посылки, заказанной еще старшим Гамлетом. «Надоел. Достал», – мрачно комментирует Клавдий. В коробе ехали животные – они умерли, пока их перемещали из одной точки мира в другую. Теперь там мухи и трупы. И Гамлет, мальчик, который рос, когда шла война. Который навсегда покалечен. Он ходит, завернувшись в какую-то фольгу, выкрикивает пророчества. В первой сцене, когда все играют в настольный теннис не ракетками, но подобранными где-то деревяшками, когда отец еще жив, когда все еще вместе, когда – почти рай и мама еще только мама, а не главнокомандующий, – этот младший Гамлет, намеренный уезжать, с огромным вещмешком за спиной, на роликах, подъедет к отцу и выкрикнет: «Ты умрешь!». Потом возьмет электропилу, распилит свою любимую табуретку надвое и половину ее – как половинку своего сердца – отдаст Офелии. Распилит свою половину еще надвое и отдаст четвертушку Лаэрту (Кузьма Котрелев). Трогательный мальчик. Мальчик, который выжил. Он и Клавдия в конце убивает заклинанием Гарри Поттера, а потом отправляется в палатку Гермионы, чтобы там всю оставшуюся жизнь играть в настольный теннис сам с собой. Этому мальчику, которому отец поручил исправить мир и восстановить связь времен, ничего не удалось, хоть он и пытался, и даже доспехи деда на себя напялил, но не справился. Мир починить некому. В нем остаются только трупы животных и мухи, в нем умерли все – и мать, и отчим, и Полоний, и Офелия, и Лаэрт, все выжившие после катастрофы, все, кого любил Гамлет.

Мракобесие, начавшееся вокруг спектакля после премьеры и закручивающееся с пугающей скоростью, породило важный художественный эффект. Благодаря шабашу обвинителей «Гамлет» в МХТ вскрыл один из главных нарывов сегодняшнего общества. А оно, кажется, больше всего на свете боится увидеть свое отражение, увидеть самого себя во всем своем уродстве, мычании и недееспособности.

Произошло то, что и должно происходить с «Гамлетом» Шекспира: очередное приращение смыслов.

Катерина Антонова

«Экран и сцена»
Май 2026 года