Режиссер Сойжин Жамбалова поставила на сцене РАМТа «Историю одного детства» – семейную сагу, выросшую из воспоминаний Елизаветы Водовозовой. Инсценировка драматурга Марии Малухиной опирается на биографию детской писательницы и педагога второй половины XIX века, но довольно быстро становится понятно, что спектакль больше, чем история одной, хотя и весьма необычной, жизни. Личная судьба здесь неизбежно соприкасается с судьбой страны, однако пересечение это – не главное. Постановка не становится ни лекцией, ни старательной исторической реконструкцией, не превращается в многословный разговор с прошлым, когда эпоха начинает нависать над человеком и заслоняет его собой.

Главная героиня, Лиза, родилась в небогатой провинциальной дворянской семье. Эпидемия холеры лишила ее отца и семерых братьев и сестер. Матери пришлось продать имение, перебраться в деревню и тяжело работать, чтобы дать детям образование. Этой части биографии посвящено первое действие спектакля. Лиза в исполнении Варвары Пахомовой удивительно живая. Трогательная, но без приторности, светлая, но с чертенятами в глазах. В ней есть та детская способность одновременно быть ужасно серьезной и непосредственной, мгновенно переходить от смеха к страху, от восторга к разочарованию. Актриса умело ведет роль от шаловливого, любопытного ребенка к молодой девушке, умеющей думать, спорить, сопротивляться.

Ключевой конфликт первой части – с матерью. Анна Тараторкина играет не жестокость, а истощение. Ее героиня все время ищет, как лучше для детей, бесконечно ошибается, не замечает того, что сегодня мы назвали бы тревожными сигналами, хватается за сомнительные идеи, потому что других уже не осталось, и в какой-то момент – от отчаяния, усталости, бессилия – бросает страшную фразу о том, что, быть может, заболевшей дочери лучше умереть, тогда остальных удастся прокормить. Сожалеть о сказанном ей некогда. Она косит, тянет, тащит, моет, руководит, подгоняет, толкает, жнет. Каждый новый день – еще одна неподъемная ноша, которую ей все равно придется поднять. Неудивительно, что дети считают ее, всегда занятую и раздраженную борьбой за существование, черствой и злой.

Первое действие спектакля странным образом напоминает «Детство» Горького, хотя сходство здесь скорее интонационное, чем сюжетное. То же ощущение постоянной угрозы, той необъяснимой взрослой жестокости («маленьких всегда бьют»), которую ребенок еще не умеет назвать, но очень хорошо чувствует.

Именно это ощущение тревоги отражает сценография Натали-Кейт Пангилинан. Пространство будто увидено глазами ребенка, для которого дом давно перестал быть безопасным местом. Все выкрашено в грязно-серый цвет; из стен торчат обломки лестницы и фрагменты рояля, как остатки когда-то благополучной жизни; огромные двойные двери с тяжелым гулом захлопываются за спиной, старый комод выглядит пугающе огромным. Вещи здесь не просто окружают человека – они нависают над ним, существуют в неправильном масштабе. Над сценой свешивается большой черный ворон – образ беды. Лиза машет ему руками, цыкает, пытается прогнать. Но страшная птица не улетает. И девочка в конце концов его приручает, осторожно гладит – наверное, это и есть взросление: однажды узнать беду в лицо. Не приручить смерть, а принять ее присутствие, ее неизбежность.

Но спорить с несправедливостью Лиза не перестанет. По протекции дяди-генерала ее отправляют в Смольный институт благородных девиц, где все устроено по правилам, ставящим детей в положение заведомо угнетенное и унизительное.

Воспитанницы и воспитательницы здесь показаны скорее типажами, чем личностями, но это кажется родовой чертой мемуаров – ведь память удерживает не целостных людей, а отдельные качества, смешные привычки, интонации, странности. Актрисы и не стремятся эту особенность преодолеть, не стесняются обострять и играть характеры «крупным планом».

Вот институтка Ратманова (Мария Денисова) прячет горькую обиду и одиночество за цинизмом и лихостью. Вот влюбчивая, пылкая Ивановская (Полина Каленова) едва не падает в обморок от взгляда предмета своего обожания. Вот молодая воспитательница (Диана Морозова) не желает становиться частью системы, но не имеет сил бороться с ней. Инспектриса (Янина Соколовская) одновременно льнет к детям и тревожно оглядывается на начальство, будто вся ее личность существует в мучительном разрыве между желанием быть любимой и необходимостью угождать вышестоящим. И, конечно, мадам Тюфяева (блестящая роль Татьяны Матюховой) – человек, который не просто пользуется властью, а получает от нее наслаждение, с болезненным упоением психологически калечащая девочек.

Реальность за стенами института не лучше. На защиту чести Лизы приходит дядя-генерал, влюбленный в дисциплину почти до нежности, – словно искренне не понимает, что между солдатами и девочками-подростками существует хоть какая-то разница. Мир должен быть устроен по правилам, однажды выученным. Никак иначе. Никогда иначе. Нигде иначе.

Здесь, в клетке лицемерия и страха, Лиза становится «отчаянной», нарушающей правила и дерзящей учителям. Не отчаявшейся – именно отчаянной. Мир может быть жестоким, несправедливым, почти невыносимым, но человек все равно продолжает тянуться к свободе, даже если делает это просто из упрямства.

Жизнь Лизы совершила счастливый поворот. Как по волшебству, все вокруг стремительно меняется, когда в институт приходит Константин Ушинский (Семен Шестаков) – упорный реформатор российского образования: отменяет устаревшие и бессмысленные правила, смягчает дисциплину, раздает ученицам книги и учит их не бояться самостоятельно мыслить. Система сопротивляется, но дает трещину. Девочки начинают чувствовать себя не приложением к мужчине, не будущей удачной партией, не украшением коллектива, а людьми. Людьми со своими мыслями, убеждениями, страхами, мечтами. С криками радости они бегают по сцене, окружают Ушинского, задают сложные вопросы о литературе, стране, мире, и какие-то совсем детские, вроде нетерпеливого: а мальчики когда будут? И в этой сцене есть почти обезоруживающая нежность, потому что спектакль осторожно напоминает очевидную вещь, которую общество почему-то периодически забывает: никто не отнимает у девочек права оставаться девочками, когда начинает воспринимать их как личностей. Одно совершенно не отменяет другого.

Мемуарный материал обычно вынуждает к исторической точности, строгой реконструкции, музейной аккуратности, достоверности тканей и фасонов. Но постановочная команда спектакля «История одного детства» выбирает другой путь. Здесь костюм не столько воспроизводит эпоху, сколько разговаривает с ней, впуская в нее условность, этническую традицию. Музыка композитора Дахалэ Жамбалова тоже цитирует фольклор: что-то будто бы давно знакомое, услышанное когда-то в детстве, неожиданно соединяется с микрофонами, электрогитарой, современным ритмом и звуком. Это совмещение не выглядит ни искусственным осовремениванием, ни попыткой сделать XIX век «актуальным». Возникает ощущение странного, почти обрядового пространства, где слова важны не своим прямым значением – работают интонация, повтор, тембр, сама фактура речи – как действуют заговоры, колыбельные, народные причитания.

Диалог с крестьянским, историческим, обрядовым у Жамбаловой – это способ говорить о важном: о коллективной памяти, о том, как человек проживает горе, взросление, потерю, надежду не в одиночку, а внутри огромного, часто невидимого опыта многих поколений. И именно поэтому даже самые условные, почти ритуальные сцены не кажутся чужеродными, не выбиваются из ткани спектакля.

В мире, который разворачивает перед зрителем постановка, много несправедливости, усталости, жестокости – будничной, той, которая страшнее всего именно потому, что давно перестала замечаться. Но рядом с этим, почти задавленные, все равно живут нежность, радость, жизнелюбие. Просто зло звучит громче, оно глушит добро, визуально и музыкально забивает собой пространство. И все же человеческое продолжает прорастать – каким-то невозможным образом, как трава, находящая трещины в асфальте. Лиза сначала искала эти разломы, – места, где можно не совпасть, не подчиниться. И вот она выросла человеком, их создающим. Ей еще многому предстоит научиться, через многое пройти, перестрадать, перенастроить в себе и в реальности. Но это будет уже не детство, а совсем другая история.

Зоя Бороздинова

«Экран и сцена»
Июнь 2026 года