
Фото Alex Majoli
В парижском театре «Одеон» в рамках Осеннего фестиваля почти весь ноябрь показывают спектакль Ромео Кастеллуччи «Фауст. Дело, а не слово» (мировая премьера состоялась в начале октября во французском Монпелье, вслед за ней итальянская – в Риме, а после Парижа постановка отправится в турне: Европа, Тайвань, Австралия).
Название спектакля отсылает к тому моменту в «Фаусте» Гете, когда титульный герой, собираясь перевести с латыни на немецкий Евангелие от Иоанна, решает заменить «В начале было Слово» на «В начале было дело» (перевод Бориса Пастернака). Мефистофель уже присутствует в кабинете Фауста, но доктор пока пребывает в неведении относительно истинной природы черного пуделя, которого он привел с собой с прогулки. Именно это мгновение и останавливает Кастеллуччи, строя вокруг него свой спектакль: человек, вопрошающий бытие о смысле, сталкивается с полным его отсутствием, с крушением Cлова, Логоса. Дьявола, который вот-вот предстанет перед немецким книжником, Кастеллуччи, судя по аннотации на сайте «Одеона», трактует этимологически: греческое «диаболос» происходит от глагола «диабалло», одно из значений которого – «разделять, вносить разлад». Мефистофель – «негативная сила языка, расщепляющая говорящего субъекта» (сказано там же, в аннотации).
Про Ромео Кастеллуччи необходимо понимать, что это чрезвычайно ученый режиссер. Он и сам очень напоминает Фауста, который, обложившись книгами в своей аскетичной келье, при тусклом свете лампады пытается внутренним взором проникнуть в сокрытые от людей тайны природы и божества. Нам же, чтобы проникнуть в тайны поэтики итальянского мэтра, придется чутко присматриваться и прислушиваться ко всем референсам. Первый из них, как кажется, – гравюра Рембрандта, которую Гете использовал для иллюстрации первого фрагмента своей трагедии, вышедшего в печать в 1790-е годы: алхимик в скудно освещенном кабинете, загроможденном книгами, астрономическими инструментами и какими-то пыльными завесами (в углу, разумеется, притаился череп), созерцает соткавшийся из воздуха лучистый круг с латинскими письменами.
Нам явлена сцена, окутанная туманом и сокрытая занавесом из полупрозрачного материала, сродни серому пластику мусорного мешка (эта ассоциация вовсе не случайна – в самых брутальных творениях мастера, например, в «Саломее», в таких мешках уволакивают мертвые тела). В центр занавеса изнутри, под мерные звуки гонга, начинает биться огромный диск, пускающий по серой пленке, как по воде, сияющие расходящиеся круги (безупречно сильный жест Кастеллуччи-художника). Занавес отдергивается, обнаруживая сумрачное, как на офорте голландского художника, пространство, в котором смутно угадываются очертания предметов: все здесь противится зрению, разглядыванию. Впрочем, по мере развертывания действа тьма развиднеется, как на негативе, из которого постепенно проступит фотография. Коробка сцены побелеет, проглянет лепнина стен какого-то палаццо, обрисуется зеркало над камином, а в нем отразится уходящий в бесконечную даль ряд других зеркал.
Спектакль складывается из набора узнаваемых элементов и тем, присущих работам Кастеллуччи. Сколько раз уже нам встречались диски (черные, золотые, белые), красные музейные шнуры, световые колбы, длинные трубки, по которым перегоняется какая-нибудь цветная жидкость, странные металлические конструкции под колосниками. А еще выдернутые из привычного контекста бытовые вещи (вроде пишущей машинки, которая печатает сама по себе на невидимых листках), обломки статуй, перечни имен, событий, названий или научных терминов. Здесь и натуралистичная, на грани гротеска, телесность (в роли Фауста обнаженный по пояс 92-летний французский актер Жерар Бэль), и жутковатые антропоморфные автоматы, и настоящие животные или их гиперреалистические муляжи (две сторожевых овчарки вместо черного пуделя – автоцитата из «Ада» (2008) – одна живая, другая искусственная). Наконец, композиционно «Фауст» организован в соответствии с излюбленной формулой режиссера: в центре трагедии – сакральная жертва, тело погибшего насильственной смертью героя. Эта идея воплощена в буквальной, на материальном носителе, цитате из Ежи Гротовского: на сцену выносят небольшой экран, на котором транслируется отрывок из архивной записи спектакля «Стойкий принц» по пьесе Кальдерона. Главный герой, португальский принц Фердинанд в плену у мавров, в одной набедренной повязке, извивается на земле, издавая ужасный нечленораздельный рев-мычание.
Тем не менее паззл в очередной раз сошелся. В этом бессюжетном и бессловесном действе (за исключением пресловутых перечней: почти автоматизированный бесплотный голос проговаривает имена ученых и философов, перечисляет повседневные предметы и явления природы, которые нанизываются бесконечной цепочкой, не заякоренной никакой смысловой иерархией) просматривается очень цельное высказывание. Фауст – имя собирательное, олицетворение научного дискурса, который открыл собой новую эпоху, точнее, Новое время в истории человечества. О том, насколько радикально этот дискурс подорвал основы мировоззрения, лучше всего сказано у Шекспира, устами Гамлета – воспитанника прославленного Виттенбергского университета, где, по легенде, преподавал доктор Фауст: «Этот необъятный шатер воздуха с неприступно вознесшейся твердью, этот, видите ли, царственный свод, выложенный золотою искрой, на мой взгляд – просто-напросто скопление вонючих и вредных паров» (перевод Бориса Пастернака).
Космос, расчисленный наукой, – более не обитель божества, а ледяная смертоносная пустыня, скопище ядовитых газов. У Кастеллуччи Фауст недаром вместо фиала с ядом припадает к газовому баллону, открутив вентиль. «Слово было у Бога, и Слово было Бог», – сказано в Евангелии от Иоанна, над переводом которого трудится Фауст у Гете. На Слове покоилась гармония вселенной, Слово определяло место человека в мире, гарантировало его смыслы. Крушение Логоса влечет за собой крушение «говорящего субъекта», то есть человека, единственного живого существа, чья истинная среда обитания – это речь, язык. Распадается целостность не только «царственного свода», макрокосма, но и микрокосма – человека. Его тело буквально рассыпается на фрагменты: Мефистофель (Лоренцо Колетта) – или же то чудесно омолодившийся Фауст? – резво порхающий лукавый дух, похожий на Пака, привешивает дряхлому чернокнижнику на шею две могучих пластиковых руки, а себе налепляет женскую грудь, к которой по-младенчески тянется старик. Это тело лишено слова, речи и способно только издавать стоны, мычание, рыдания. Третий персонаж – женский, условная Маргарита (Стефания Хородейска) – тело, чьим единственным языком остаются конвульсии, тело, обреченное на расчеловечивание. И она то скачет кроликом, поджав передние лапки, то вышагивает курицей, подергивая шеей, а наградой и единственным ответом ей служат апплодисменты маленького безголового робота, старательно бьющего в металлические ладоши, дивного, но бездушного изобретения науки.
Мычание-вой принца Фердинанда, позаимствованное Кастеллуччи у Гротовского, вписывается в эту серию животных звуков, из которых ушел Логос. Сам Фердинанд оказывается несомненной христологической фигурой – только это жертва, лишенная искупительного значения, средоточие бессмысленного страдания, обращенного к немым небесам. В обработке композитора Скотта Гиббонса, постоянного соавтора режиссера, звучат обрывки григорианского хорала, раздается звон к заутрене – луч софита раскачивается, как язык колокола, посреди мутного тоскливого серого кошмара. Фауст тщетно пытается восстановить оборванную связь с божеством, утраченную силу ритуала. На фоне большого постера, на котором запечатлен кадр из «Страстей Жанны д’Арк» Дрейера, где Жанне перед казнью вкладывают в рот гостию, старик, заслоненный куском плексигласа, вместо причастия получает лишь град металлических пулек, летящих в его отверстые уста.
«Маргарита» пытается воспроизвести еще одну знаменитую христианскую практику, imitatio Christi, «подражание Христу». Укрытая своими длинными волосами, в одной набедренной повязке, она подражает движениям Фердинанда на экране. Но голос, отторгнутый от тела, превращается в жуткий объект, машинку, вставленную Маргарите в рот. Она то разворачивается в виде маленького черного диска, мунковским криком, то складывается пополам, как клюв, в исчезающую линию. Маргарита стонет и щелкает машинкой, в ритме рева Фердинанда, и по лицу ее, словно из-под незримого тернового венца, все сильнее струится кровь. Наконец, она падает без сил у ног большой статуи безголового, как и хлопающий автомат, ангела: лик божества не просто сокрыт от молящегося, он радикально отсутствует.
В своем исследовании этого отсутствия, опустошения небес, Кастеллуччи погружается глубже в иудео-христианскую традицию. На просветлевших, белых, как стены храма, заднике и боковых полотнищах золотятся странные буквы, напоминающие по очертаниям иврит, но в действительности не означающие ничего. На заднике змеятся стилизованные языки пламени – образ божественного присутствия. На сцену выносят четыре шофара – древние еврейские ритуальные духовые инструменты, сделанные обычно из рога барана, в память о жертвоприношении Исаака, – и трубят в них, призывая Всевышнего. Но звездная твердь, продырявленная наукой, безмолвствует. Серая пленка занавеса заволакивает покинутого человека, прикрывает пробитую дыру, и за этой вуалью впервые в серо-черно-белом ландшафте возникает алое свечение, не круг, а квадрат: то ли неопалимая купина, возвещающая об исходе из Египта, то ли жестокий бог, повелевающий отцу зарезать на жертвеннике долгожданного сына.
Анастасия Архипова
«Экран и сцена»
Ноябрь 2026 года
