Антон Падерин – яркий и востребованный актер петербургского театра, чье имя за последние годы стало особенно заметным в театральном ландшафте города. Он служит в Театре имени Ленсовета и плодотворно сотрудничает с Камерным театром Малыщицкого (КТМ), где играет в спектаклях «Киллер Джо», «Сирены Титана», «Крум», «Три», «Сад» (все – в постановке Петра Шерешевского). В театре «Приют комедианта» (Театр на Садовой) Падерин блистательно сыграл Парфена Рогожина в спектакле «Идиот» Петра Шерешевского, за что был номинирован на «Золотую Маску» и «Золотой Софит» в 2023 году, а весной 2026 здесь же – Стэнли Ковальски в «Трамвае “Желание”» в постановке Екатерины Половцевой. 25 сентября на сцене ДК «Рассвет» пройдет премьера спектакля «Соната перемен» по «Крейцеровой сонате» Толстого и «Дороге перемен» Йейтса, где Антон Падерин выйдет на сцену в одной из центральных ролей. А чуть позже – с 28 сентября по 2 октября – Камерный театр Малыщицкого привезет в Москву три спектакля Шерешевского с участием Падерина. Так что этой осенью Москва откроет для себя актера, которого Петербург давно считает своим.

– Антон, как вам Москва?

– В первые дни у меня был шок, до этого в Москву не попадал 5 лет. Я оказался в центре, и была проблема найти продуктовый магазин. Зато пока я его искал, то разглядывал Москву и удивлялся. Здесь особняк XVIII века, рядом стеклянный небоскреб, а за поворотом детская площадка с тренажерами. Такая эклектика не напрягала, скорее поражала.

– Много примеров, когда успешные питерские актеры продолжают карьеру в Москве, в которой, как известно, больше возможностей. Не думали об этом?

– Когда я заканчивал учебу в 2010 году в Санкт-Петербурге, то ездил показываться в московские театры. Меня даже приглашали во МХАТ имени Горького, но я отказался. У меня иногда спрашивают, почему, мол, ты Антон, не едешь в Москву? А я себе однажды дал зарок, что поеду в Москву только тогда, когда будет конкретное предложение. Тогда я не предполагал, что это будет театр, имел в виду съемки. Мне представлялось, что было бы здорово приехать на пару съемочных дней в Москву, погулять, посмотреть город, встретиться с друзьями. Вот ждал-ждал и дождался. Но, если честно, то я, конечно, остаюсь на стороне Петербурга.

– Знаете, как в знаменитом «тесте Ахматовой» прослеживается связь с Петербургом и Москвой? Это же не только про географию, но и про культурный стереотип, который Ахматова (или легенда о ней) использовала как метафору двух разных типов мироощущения. Давайте проверим. Мандельштам или Пастернак? Чай или кофе? Кошка или собака?

– Мандельштам, кофе и собака.

– Правда ли, что в Петербурге вас узнают на улице? И у вас армия поклонниц.

– Не то чтобы я не мог спокойно передвигаться, но иногда происходят любопытные ситуации. Однажды, например, я поехал по объявлению на Авито покупать зажигалку Zippo, и меня узнал продавец. Был случай, когда спрашивали, какого именно числа я играю. Это все зрители Камерного театра Малыщицкого (КТМ) под руководством Петра Шерешевского. Безусловно, поворотным моментом в моей театральной карьере оказался приход в этот театр в 2017 году.

– Но сейчас, кроме КТМ, где вы заняты в нескольких постановках, у вас спектакли в Ленсовете, где вы служите, в Театре на Садовой, а также в Санкт-Петербургском городском театре. Вам комфортно?

– У артиста есть только два состояния. Первое: как же все ужасно – нет работы, второе: как же все ужасно – столько работы! Либо пусто, либо густо. У меня достаточно долго длился период отсутствия работы. И когда Петр Юрьевич мне сказал: Антон, приходи к нам в театр, у нас нет денег, зато у нас очень интересно, я сразу согласился. Мне хватало исключительно на проезд на электричке (я жил и живу загородом), а от нее я уже шел до театра пешком, в любую погоду. Репетировали мы тогда спектакль «Замок» по Кафке. Я вообще не понимал, что происходит: не было ни костюмеров, ни гримеров, ни даже уборщиц. Мы все делали сами. Возникало полное ощущение, что я снова погружаюсь в какую-то студийную жизнь. И вот мы выпускаем спектакль, я получаю свои первые деньги за него – тысячу рублей. Помню, ко мне подошли девчонки-актрисы и спрашивают: Антон, а почему ты не записываешься на гардероб? Ты будешь получать еще тысячу. Стоять на гардеробе означало сначала мыть фойе и туалетные комнаты, а уже потом идти в гардероб и встречать зрителей. После окончания спектакля – все то же самое в обратном порядке. У меня выходило от 4 до 6 тысяч в месяц. И вот только тогда, когда мы выпустили «Идиота» в Театре на Садовой, произошел прорыв. Никто не был к этому готов, включая Петра Юрьевича. Меня начали спрашивать: Антон, а кто вы? откуда вы? Я отвечал: в смысле, откуда? Я всегда был. Так вот, я очень боюсь, что все это может закончиться в один момент. Так же, как и началось.

– Сколько вы выпустили премьер в этом календарном году?

– Мы выпустили «Сад» и «Волки и овцы» с Шерешевским, потом был «Трамвай “Желание”» в Театре на Садовой. С Галиной Зальцман мы сделали спектакль «ГорЧе Горького» в рамках лаборатории на фестивале «Горький+» в Казани. Сейчас готовим «Сонату перемен», премьера которой будет и в Москве, и в Питере. Получается пять премьер, не считая вводов: на Тригорина в «Чайку» Шерешевского, два или три ввода в Театре Ленсовета и еще один – в спектакль Владислава Тутака «Принц в корзине» «Театрального проекта 27» – театра для подростков.

– Получается, что с Екатериной Половцевой у вас возникло взаимопонимание, раз вы согласились на вторую подряд совместную постановку.

– Мой мастер Андрей Дмитриевич Андреев всегда говорил, что только если ты доверишься режиссеру, может что-то получиться. Все, как и в любви: если ты доверяешь женщине, то вы можете что-то строить вместе. Поэтому, мне кажется, главное – это вопрос доверия. Да, я доверился Кате.

На самом деле, события развивались достаточно быстро. Мы искали, с чем соединить текст «Крейцеровой сонаты» Толстого. Думали про Вирджинию Вулф, потом про сценарий фильма «Часы» с Николь Кидман. Некоторое время спустя возникла «Дорога перемен» Ричарда Йейтса.

– Постановка состоит из двух моноспектаклей. Первый акт – исповедь толстовского Позднышева и мужской взгляд на брак, отношения и семью. Во втором акте на те же самые вещи зритель смотрит глазами героини Марии Рыщенковой из «Дороги перемен». Насколько я знаю, у вас не было подобного опыта в театре: практически один на один с залом. Не страшно?

– Конечно, страшно. Честно говоря, я никогда не хотел, и мне никто не предлагал. Когда-то давно у меня была идея сделать спектакль «Москва– Петушки», в котором я бы играл Венечку, а всех остальных персонажей – куклы. Но это так и осталось на уровне идеи.

– Как в вас отзываются тексты Толстого и Йейтса? Есть ли опасность вторжения энергии разрушения в вашу личную жизнь? Или может быть наоборот: вы что-то привносите в спектакль свое, личное.

– Я 8 лет женат, дочка пошла в первый класс. Безусловно, были разные периоды в нашей семейной жизни. Ревнивый ли я человек? Очень! Сейчас, наверное, меньше. Спасибо жене, она мне поводов не дает. И, да, конечно, многие вещи, о которых говорит Позднышев, во мне откликаются. Но все-таки я в этом материале существую отстраненно. И не потому, что мне больно в него погружаться. Суть в том, что для меня граница между «я» и «персонажем» – не помеха, а рабочий инструмент. Я не «стираю» себя ради роли, а сознательно пропускаю своего героя через себя. Это дает особый ракурс: герой виден как будто чуть со стороны. И в этой щели рождается ирония – а потом и постирония: игра с самой условностью театра.

– А где свет в этой истории для вас? Есть ли он?

– Это спектакль о любви, а не об убийстве. Свет здесь в том, что Позднышев любит свою жену и очень старается все исправить. Я занимаюсь его оправданием…

– Так и есть. Вы же часто говорите в интервью, что всегда оправдываете своих героев.

– Меня так учили.

– Здесь вы отчасти совпадаете с Толстым: он делает Позднышева одновременно и прокурором, и адвокатом по отношению к самому себе.

– Я помню, что где-то читал после премьеры «Трамвая “Желания”», что Падерин умудрился сделать так, что становится жаль даже Стэнли Ковальски. Ты, мол, сочувствуешь человеку, который пьет и бьет жену. Я не знаю, можно ли сочувствовать Позднышеву.

А вот во второй части спектакля, как мне кажется, точно можно сочувствовать именно мужчине.

– Вы читаете рецензии, отзывы о своих работах?

– Да, я особенно люблю негативные отзывы. Мне кажется, что в позитивном отзыве все очевидно, а мне интересно, что людям не понравилось. Отрицательный отзыв всегда выдает, что именно человека задевает. И вот когда его что-то задевает, тогда это может быть даже сильнее, чем похвала. Главное, чтобы аргументированно. И не унизительно, как, увы, иногда случается. Впрочем, иногда бывает и забавно. Незадолго до последних показов «Гамлета» Юрия Бутусова в Ленсовете я ввелся на роль Призрака. Зритель написал в отзыве: «аплодисменты не стихали минут 25, и, мы, конечно, рады за Антона Падерина, который навряд ли когда-нибудь еще в жизни услышит такие овации».

– В спектакле «Соната перемен» будет живой оркестр, классическая музыка. Расскажите, пожалуйста.

– Будет, и это потрясающе. Не передать словами, что с нами со всеми творилось, когда музыканты впервые на репетиции заиграли. Классическая музыка в театре работает не как «кнопка» для гарантированного слезного отклика, а как скрытая сила, которая способна повести за собой, даже дальше режиссерских замыслов. Если киномузыка – например, Ханса Циммера из «Интерстеллара» – бьет точно в цель, вызывая мгновенный, почти автоматический всплеск эмоций за счет уже готовой зрительской ассоциации, то Бах или Моцарт не подменяют сцену эффектом, а высвечивают ее изнутри, делая объемнее, чем было задумано. На репетициях это ощущалось особенно остро: мы держали в голове свои смыслы, но лишь когда звучала музыка, все вдруг начинало складываться: действие вела музыка, в которой уже заложено то, что можно долго искать в словах или жестах.

Беседовала Светлана Бердичевская

«Экран и сцена»
Сентябрь 2026 года