«Записки юного врача» Белорусского театра кукол – это отчаянно-страшная интерпретация ранней прозы Михаила Булгакова режиссером Евгением Корнягом. История одиночества, попыток борьбы и мучительной гибели в гротескной форме едва ли не гойевских «Капричос». Спектакль, поставленный несколько лет назад и удостоенный двух Национальных театральных премий Беларуси, в августе 2026-го привез из Минска в Москву фестиваль «Горький+». Показ прошел на малой сцене Театра Наций.

Кажется, авторы – режиссер Евгений Корняг, создавший также инсценировку и хореографию, и художница Татьяна Нерсисян – искали не только визуальный образ, но и физиологическое воздействие, близкое к содроганию тошноты, которое на зрителя должны были произвести пространство спектакля и сущности, его населяющие. Грязно-серое, затхлое, глухое место с мутным окошком под потолком, с торчащими из стен окоченелыми ступнями мертвецов с номерками, с шаткой железной кроватью в два этажа, куда грудой навалены тряпичные тела больных. С кафельным столом-подиумом, который служит всем – от процедурного и операционного до спального места, от ванны до могилы. И ничего хоть сколько-нибудь уютного нет и не будет. Слева медицинский стеллаж, где рядом с банками солений – сосуд с плавающей в формалине головой героя – вчерашнего студента Сергея Полякова. Он не узнает себя, не видит в этом пророческом портрете своей скорой участи. И никто не видит, хотя прямо под ним на полу мрачно пьянствуют медики, веселя друг друга жуткими случаями из практики. Доктор Поляков в исполнении Дмитрия Чуйкова, невысокий, крепко сбитый, сильный, является в эту бесприютную тьмутаракань новым врачом, и движения его, несколько дерганые, неуверенные – как снимает пальто, как, помешкав, вешает его на эти мертвяцкие ступни, как обдергивает пиджак и приглаживает волосы, как старается держаться прямо, говорить уверенно и казаться солидным – выдают растерянность и напускную строгость. Его видят сразу и насквозь серые, словно из стен конденсатом выступившие хозяйки этого места – три мойры в наголовных платках, разлетающихся, как крылья летучих мышей. Сыграны они одновременно в живом плане и ростовыми куклами, которую каждая возит за собой на колесиках, и куклы эти злыми шаржами повторяют, искажая, их лица: Фельдшерица – Наталья Кот-Кузьма, Сиделка – Анна Господарик, Акушерка – Инна Гончар, с ними здоровенный бородатый Фельдшер – Алексей Сенчило. 

Первый акт вчетверо длиннее второго, это бесконечная череда врачебных приемов по сюжету и театральной изобретательности по форме – серия булгаковских рассказов о приеме пациентов тут превращена в парад фантасмагорических кукольных и актерских аттракционов. Пациенты – куклы разных систем, от крошечных планшетных до огромных. Вот Поляков выдирает кому-то костыль из глотки, вот оперирует горло дифтеритной девочке, улегшись под мойку и откручивая сифон под ней, пока на лицо его не хлынет вода – знак успешной операции; вот принимает роды, целиком ввинчиваясь из ванны в проем под занавесом между раздвинутых тряпичных ног, вот заливает лекарство через воронку в пасть из папье-маше, раскрытую, как у бегемота, вот осматривает огромную синюшную мошонку сифилитика, поднятую высоко над сценой, между двух изъязвленных бревен-ног, и т.д. Кто-то из пациентов – крестовина-пугало, кто-то – двойная швабра с натянутым и сокращающимся между нижними планками плоским телом, униженно пластающимся перед доктором, кто-то – манекен с черной рваной дырой вместо лица, кто-то – гигантская голова-бочка, у которой зуб удаляют вместе с куском челюсти.

Кажется, что сама протяженность действия, монотонного по сути, при все более кошмарных медицинских подробностях, выражает нарастающую нестерпимость существования для главного героя. Но парад театральных трюков в какой-то момент притупляет зрительское внимание, утомленное экзистенциальной безысходностью истории. Каждый подвиг юного врача, каждая его победа над болезнью, собственным страхом и сомнениями не ведут ни к чему, не спасают никого. Вокруг мрак, как в окошке, где вдруг среди вихрей метели видны сани в упряжке – одинокое движение против тьмы и холода, выезд по вызову. Мрак народного невежества, неспособного отличить болезнь, осознать необходимость лечения, даже правильно принять лекарство, неодолим. Поток несчастных гипертрофированных кукольных уродов неизбывен, силами заброшенного сюда после университета одиночки эту тьму не победить.

Макабр нарастает, ночами доктору являются дикие видения, где подчиненные превращаются в ведьм: швыряют шприцы, как дротики, в мягкие груды пациентов, пристают к зрителям, горстями жуют таблетки. Кошмар мешается с явью в отношениях доктора с фельдшерицей Анной Кирилловной – блестящая актерская работа Натальи Кот-Кузьмы. Бесстыдно-порочная ее героиня, ревнивая, наивная, грубая, соблазняя несчастного доктора, вызывающе ковыляет в неудобных красных туфлях, вырастает из-под кровати и стягивает простыню с него, скорченного в тревожном сне, шарит по телу, в сцене дикого секса кукольные части женского тела обвивают, тянут, словно разрывают и жрут живое мужское. Но она сочувствует распаду доктора, терзается виной за то, что подсадила его на морфин.

Поляков не просто оказывается в преддверии ада, свой внутренний ад он привез с собой. Вместе с ним в убогое пространство впархивает нарядная прелестная певичка, кокетливая, язвительная и бессердечная, в исполнении Александры Лакутиной. Эта греза, болезненное воспоминание о бросившей его возлюбленной, становится его внутренним голосом, жалящим, унижающим, насмешливым. Только ей он бесконечно что-то доказывает, ее одну видит, слышит и с ней говорит, от нее бесплодно пытается освободиться. Чем дальше, тем хуже он различает воображение и явь сквозь морфиновое марево, трясется, раздетый, пуская из шприца красную жидкость в ряд колб на стеллаже – как в собственную вену. Зависимость – трещина в душе, с которой он уже приехал в этот дикий мрачный край, и от терзающей его кокетки, соловьем разливающей трели из Вертинского вперемешку с ядовитыми репликами, эта зависимость обращается на склянку с морфином. «Я буду бороться», – повторяет доктор в адрес и своей любовной тоски, и безнадежных клинических случаев, и собственной наркозависимости. Дмитрий Чуйков играет человека, в бесконечном одиночестве упрямо сопротивляющегося, поначалу будто бы побеждающего, но слишком маленького перед лавиной катящегося на него общего несчастья и своего растущего внутреннего надлома – с каждым разом борьба его тише, горше и безнадежней. Гибель его предрешена, закономерна, самоубийство никого не удивляет и не ужасает, и пространство, убранное мойрами после его краткого служения медицине, готово принять следующего доктора.

Наталья Шаинян

«Экран и сцена»
Сентябрь 2026 года