Александр Андрияшкин и компания «Дочери Сосо» показали новый спектакль, который называется «П.И.Р.» – через точки. Но как бы ни было написано и что бы ни значило, в сознании возникают два самых известных «Пира» – Платона и Пушкина. В одном обсуждаются свойства Эрота и неразрывность любящих, а в другом – чувства и способы спасения во времена катастроф. То, что пушкинский «Пир во время чумы» – горькое ядро этой истории, становится ясно сразу, когда возникают знакомые слова: «он выбыл первым». Потом они будут повторяться и пропеваться множество раз с веселым отчаяньем, с той силой, что невольно проявляется, когда речь идет «о человеке, очень нам знакомом…»:

«О том, чьи шутки, повести смешные,

Ответы острые и замечанья,

Столь едкие в их важности забавной,

Застольную беседу оживляли

И разгоняли мрак, который ныне

Зараза, гостья наша, насылает

На самые блестящие умы».

Это обращение к живому как к мертвому (хотя всем известно, что адресат обращения, несмотря на ужасающие обстоятельства, по счастью жив) превращает новый спектакль «Дочерей Сосо» в перформанс, то есть здесь и сейчас происходящее реальное событие. Это событие имеет что-то общее с ритуалом, или кощунственным обрядом, который, переворачивая все с ног на голову, пытается вернуть безумной реальности ее первоначальные, вменяемые черты.

Нынешний пир происходит в ситуации катастрофы, в странной точке, которую здесь определяют как затишье между двумя волнами цунами. Едким и горьким сарказмом исполнены как способ игры, так и название: П.И.Р. – аббревиатура от Практики Игнорирования Реальности. Это то, чем занимаются сегодня многие и что точно знакомо каждому в зрительном зале. Собственно, пушкинский «Пир» и есть такая практика, вернее практики: в нем стойко несут горькую память о прошлом, оплакивают, пытаются напомнить себе и окружающим о надежде или бесстрашно ополчаются на море бед, или цинично пренебрегают культурными запретами. В спектакле это называют пированием – легким и замороченным, осознанным и неосознанным, словесным и телесным, личным и коллективным. Или гореванием, что, по сути, одно и то же.

В исполнении четырех прекрасных актрис Иры Совы, Наташи Горбас, Светланы Сперанской и Мариэтты Цигаль-Полищук роли-маски обнаруживаются то робко и смущенно, то воинственно и бесстрашно. Каждый игровой поворот, каждый этюд и апория обнаруживают мерцающую парадоксальность нашего странного существования – отчаянье за призраками надежды, бравурного веселья и скорбного бесчувствия. И кажется, что эта попытка сделать боль чуть слабее, нащупав ее истоки и разделив друг с другом, важна не только «Дочерям Сосо», четвертый год живущими без своего создателя и режиссера Жени Беркович. Эхом время от времени звучат в спектакле имена – то Жени, то Светы…

Подобно Вальсингаму или нежной Мэри, здесь не готовы отказаться от прошлого и сочиняют спектакль именно об этом – как справиться с утратой. И о том, как выразить страх, когда говорить о нем и стыдно, и невозможно. «Я здесь удержан отчаяньем, воспоминаньем страшным <…> и ужасом той мертвой пустоты, которую в моем дому встречаю». Пожалуй, именно так можно описать состояние, которое заставляет искать спасения в разных формах игнорирования реальности. Изощренные и веселые актрисы описывают эти формы скорее шутливо, чем серьезно. Вот Мариэтта цитирует некоего (некую?) Женю, который рассказывал о цунами и о том, как отступившая последняя волна на какое-то время создает иллюзию безопасности, и люди идут по обнажившемуся дну, думая, что это конец кошмара.

Тренинг тревожных и успокоительных аффирмаций сменяется горьким сарказмом, или шутливым интерактивом. Где-то ближе к финалу актрисы предлагают зрителям из абстрактных слогов сочинить синоним слова «безопасность». На нашем спектакле получился потекватер. Кстати, переход на несуществующий язык – один из терапевтических методов, своеобразное переселение в другую реальность.

Успокаивает ли это? Воодушевляет ли? Дарит ли переживание спасительного катарсиса? Вовлеченные в общий круг боли, зрители активно участвуют в предложенной игре. В ответ на вопрос о практиках игнорирования реальности предлагают свои варианты: пить, спать, гулять, смотреть спектакли. Радостно хватают призы – полоски целлофана с пупырышками для хранения хрупких предметов – и пространство постепенно наполняется утешительным звуком лопающихся пузырьков.

Экстравагантное, легкомысленное, дурашливое, смешное, магическое, косноязычное и невыразимо горькое коллективное погружение в опыт индивидуального выживания длится чуть больше часа и завершается вариацией коллективного транса. Собственно, его может и не случиться. Но у нас получилось. Стоя вместе с актрисами на сценической площадке, испытывая боль и стыд (а что же еще, если игнорировать реальность?), зрители раскачивались, танцевали и плакали – кто во что горазд. И чувствовали себя калькантами (о них тоже успели рассказать актрисы) – теми, кто ногами или руками закачивал воздух в старинный орган, чтобы он продолжал звучать.

Алена Карась

«Экран и сцена»
Сентябрь 2026 года