Кабардинка – знаете, что это такое? Это село в Краснодарском крае, расположенное между горами и морем недалеко от Геленджика. Меня позвал туда мой давний товарищ, ученик Анатолия Васильева, Сергей Красноперец, выпустивший здесь спектакль по рассказам Василия Шукшина. Оказалось, что в Кабардинке есть театр. Там меня ждали открытия и удивительные люди – подвижники, идеалисты. Артисты, создатели и сотрудники культурного центра «Старый парк», четверть века назад возникшего на территории бывшей свалки в Кабардинке.

Центр этого мира – Александр Алексеев, журналист и писатель, окончивший в 1983 году Ростовский университет. Написав несколько книг, он вдруг обнаружил в себе призвание скульптора и каменотеса и стал создавать пространство культуры, названное им «Старый парк». Это превращение, столь необычное само по себе, породило вокруг его имени множество мифов и легенд, сделало его едва ли не самой харизматичной фигурой Кубани и Предкавказья. Ведь там, в расщелине между горами и морем, он построил целый город: сначала один музей, потом другой, потом еще и еще. Гуляя по нему, я почувствовала себя Аленушкой из сказки «Аленький цветочек»: чудища нет, но везде видны следы его вдохновенных трудов. Приходя сюда, можно не только увидеть копии архитектурных шедевров, но и ощутить силу рукотворной красоты.

А девять лет назад в Кабардинке выросло уютное здание на 150 мест с полукруглым амфитеатром и круглой сценой-орхестрой – трогательная реплика античного театра. Труппа «Старого парка» во главе с художественным руководителем Эдуардом Юрковым формируется, насколько я понимаю, по сей день. Но в спектакле Сергея Красноперца «Странные люди. Светлые души» она предстает сложившимся ансамблем. Возможно потому, что, как сами рассказы, так и способ игры, предложенный режиссером, оказались как будто рожденными в пространстве этой утопии на краю моря.

Два античных портала завешены васильковым ситчиком, задником служит экран, на который проецируются картины кубанского художника Алексея Паршкова, хранящиеся в галерее Кабардинки. Решение режиссера и художницы Карины Красноперец включить в спектакль по Шукшину обстоятельства локуса оказалось безупречным. Мерцающие контуры, яркие фактуры по-особому окрашивают шукшинские сюжеты о любви и страхе, предательствах и надеждах. Праздничная эстетика просит сравнения то с образами Шагала, то с живописью Матисса, растворяя мотивы русского лубка в совершенно иной стилевой атмосфере. Эти жанровые смещения и нежная, едва уловимая дистанция по отношению к персонажам превращают рассказы Шукшина в род философских диалогов, а деревенские анекдоты – в эпические сказания о советской Руси.

Лаконичная, лишь изредка обжигающая эмоцией шукшинская проза открывается режиссером через причудливое соединение эпоса, ритуала, документального очерка и сказки. Семейная миниатюра «Светлые души», которой начинается спектакль, кажется поначалу рассказом ни о чем, и здесь проявляется то самое мастерство рассказчика, о котором писал Вальтер Беньямин, рассуждая о Лескове: «Теперь уже искусство рассказа наполовину в том и состоит, чтобы, описывая какое-то событие, избежать объяснений».

Лишенные объяснений, актеры и зрители оказываются в одинаковом положении – им приходится заполнять пустоту психологических и житейских мотивировок религиозным переживанием чуда. Жена ждет мужа-шофера из многодневной командировки – зерно возил. Истомившись от одиночества, не знает, чем бы его угостить. Но есть в ее суетливой заботе и практический интерес – уговорить на покупку модного пальто. А ему и дела нет до жениных хитростей – карбюратор пошел чинить, потом одеяло попросил, в кузов положить, чтоб… зерно не сыпалось, «весь СССР прокормить». Наконец, угомонился, в сени вышел квасу выпить, тут и увидел, какая ночь стоит.

Вот и весь рассказ, превращенный Александрой Самаровой (Нюся) и Денисом Пирожковым (Михайло) в уморительный и полный карнавальной двусмысленности этюд, в финале которого они лежат в кровати, точно по небу летят – такую сказочно-мифологическую силу набирает сценическое повествование.

Во втором этюде по рассказу «Космос, нервная система и шмат сала» поверх забавного диалога старика Наума Евстигнеича (Николай Волобуев), болеющего без опохмелки с квартирующим у него умным восьмиклассником Юркой (Евгений Шеховцов), разворачивается целое антропологическое исследование о советском человеке, одиночестве и тоске, страхе смерти и жажде вырваться в большой мир. Николай Волобуев, однокашник Сергея Женовача по Краснодарскому институту культуры, предельную достоверность игры оттеняет едва заметной цезурой, облаком скрытой улыбки. Точно исполняя интонационный и речевой рисунок (а у Шукшина речь персонажей часто записывается в ее реальном звучании), как будто чуть-чуть гарцует, пританцовывает внутри.

Евгений Шеховцов, напротив, отказывается от всякой достоверности – его Юрка существует на грани нервного напряжения и патетического экстаза. Он почти танцует, не в состоянии вытерпеть антинаучные рассуждения старика. Синкопированная, дикая пластика выталкивает его далеко за пределы обыденности. Вершиной становится рассказ о смерти академика Павлова, описывающего ученикам все стадии умирания. В момент, когда рука академика безвольно падает, Юрка сам превращается в умирающего, поражая этим жестом воображение собеседника.

В рассказе «Степка» Шеховцов играет героя, сбежавшего с зоны за пару месяцев до освобождения. Причину этого безумного побега он попробует объяснить только в самом финале, и весь рассказ о его возвращении и внезапно развернувшемся по этому поводу празднике держится на огромном напряжении. Пьянящее чувство ранней весны, любящей семьи, встреча с Нюрой, ждавшей его пять лет, соседи, с которыми можно, наконец, петь не блатные, а родные, знакомые с детства песни. Чтобы глотнуть все это, вдохнуть весну и услышать, как лопаются почки, и сбежал Степка из тюрьмы: «Я теперь подкрепился. Теперь можно сидеть».

Режиссер выводит этот рассказ, тоже до предела лаконичный, на уровень ритуального экстаза. Сценическая структура разработана строго, осознанно найден каждый винтажный костюм, каждое цветовое и пластическое решение. Пока деревня голосит и гуляет на радостях, слева на авансцене неподвижно стоит Нюра, статная и стильная (Элина Фатеева). Поза и взгляд, неотрывно следующий за Степкой, удерживают внимание на ее фигуре сильнее, чем на живописной группе танцующих. Но уже в следующей сцене, когда Степка уйдет с милиционером (Денис Пирожков), его немая сестра (Эльвира Ярмухаметова) завоет, замечется в аффекте и впервые выкрикнет «па-па!». Этот ее предельно выразительный экстатический танец на фоне смиренной и тихой радости брата-беглеца становится контрастом к предыдущему рассказу и открывает вход в четвертый эпизод, спектакль превращается в сакральный, ритуальный праздник.

Недавно овдовевший старик Ермолай Глухов (которого мы воспринимаем как того же, что и в рассказе про космос и кусок сала) надумал жениться. На худенькой богомольной старушке Отавихе (Ирина Кечаева). И в конфидентки своего решения выбрал Малышеву (Людмила Каевицер), в которую был влюблен в молодости, еще до своей женитьбы, а после по пьяни зачем-то рассказал ей об этом. Их диалог, а потом и полилог выстроен как сложно устроенный вокальный опус со множеством лейтмотивов. Рано овдовевшая жена комиссара, бездетная Ольга не простила этой «измены» и с гневом обозвала «бессовестными» двух одиноких и потянувшихся друг к другу стариков, оборвав их так и не родившийся союз. Так в рассказе. Но режиссер, сохраняя античное напряжение сюжета, меняет финал, позволив старикам преодолеть зависть и злобу и соединиться в трогательной поздней любви. Боль, ненависть, надежда, изумление, торжество, отчаянье, трепет – с этими предельными состояниями актеры работают виртуозно и бесстрашно. Особенно трогательно, когда богомольная «невеста», в полном соответствии с ритуалом славянской свадьбы, начинает снимать с себя один за другим слои очень красивой одежды и в конце концов оказывается в элегантном винтажном костюмчике 70-х годов.

Здесь лубок не стесняется казаться лубком, но в какой-то момент начинает восприниматься мистерией и эпическим сказанием. Быть может, потому что забавные персонажи из забытых советских времен на самом деле – чудаки и странники, люди «не от мира сего», по-своему ищущие спасения. И потому в финале пасхальным ликованием оглашает зал звучание старинного духовного стиха «Христос воскрес, Сыне Божий!». Танцуют в хороводе и старая пара, и молодая (это Степка на Нюрке женится), и их соседи и родственники. И с ними начинают потихоньку танцевать зрители, притихшие и потрясенные, пережившие катарсис – благо, все пространство театра в Кабардинке отсылает к древнегреческим образцам.

Алена Карась

«Экран и сцена»
Март 2026 года