В феврале Кама Гинкас выпустил в театре «Пространство Внутри» спектакль «Тупейный художник» по повести Николая Лескова. На главную роль режиссер позвал Ольгу Остроумову. Вместе они никогда не работали, но знакомы полжизни – еще с «Вдовьего парохода» Генриетты Яновской в Театре имени Моссовета в 1984 году, где играла Остроумова. Скорее всего, Гинкас, как и вся страна, знал актрису по ее киноролям, но в совместную работу пригласил только сейчас. Чтобы сделать «Тупейного художника», они оба вышли из своих театров, МТЮЗа и Моссовета, где даже стены помогают, и превратили этот выход в художественный жест, показав в подвале «Пространства Внутри» пример театра настолько пламенного, простого и глубокого, про который мы, кажется, забыли, что такой бывает. Театр без спецэффектов, дорогих декораций, видеопроекций, микрофонов – только режиссерский, кристальный по ясности и глубине, рисунок, и артисты: Ольга Остроумова – Любовь Онисимовна, трое мтюзовцев (Дмитрий Агафонов, играющий заглавную роль крепостного парикмахера, Илья Созыкин и Александр Тараньжин, которым достались все остальные мужские роли), и Мария Нефедова, музыкальный руководитель ансамбля Дмитрия Покровского, актриса и певица, много работающая в разных театрах как ведущая вокальных тренингов.

Ольга Остроумова не уходит с малюсенькой сцены все два часа звенящего от напряжения действия, центром которого является. Без грима, в лагерном ватнике и меховых чунях она сыграла, кажется, свою лучшую сейчас роль, показав такой класс актерского мастерства и человеческого бесстрашия, что работа ее в этом спектакле о рабстве и любви, жестокости и милосердии, характере и судьбе – стала художественным событием по самому высокому счету.

Мы встретились для интервью между двумя показами «Тупейного художника», шедшими в один день. Ольга Михайловна нашла для разговора полчаса. Потом Гинкас ждал ее на замечания.

 

– Вы первый раз работали с Камой Гинкасом. На что это похоже?

– Это ни на что не похоже. Я видела спектакли Камы Мироновича, не все, может быть, но видела, начиная с «Пушкина и Натали» с Виктором Гвоздицким, «Даму с собачкой», «Черного монаха» смотрела. С ним же никогда не работала и никогда не работала без инсценировки, просто с текстом. А Кама ведь берет текст и ставит его – вот сейчас до репетиции он пытался нам сказать: «не рассказывайте, не рассказывайте зрителю ничего». Он очень особым образом взаимодействует с текстом. Сначала у меня ничего не получалось. А Гинкас невозможно волевой режиссер – не дает сдвинуться ни туда, ни сюда, ни шага в сторону не позволяет сделать: только так, как он велел, как он хочет. Я с ним долго спорила и даже думала отказаться от роли, потому что совсем не получалось в таком формате работать, я ничего не понимала. Не то чтобы не понимала, но мне его манера репетировать, очень жесткая, не понравилась. И Кама тогда рассказал мне историю, как Виктор Гвоздицкий, когда они репетировали «Пушкина и Натали», замечательный спектакль, где Гвоздицкий прекрасно играл потом, – тоже на полпути готов был отказаться. «Да и я готов был отказаться», – добавил Гинкас, открывая мне, какое у них было несовпадение. Но потом все случилось, и у нас вышло так же. Мы как-то прошли этот кризис и добрались до премьеры. Понимаете, он жесткий режиссер. Я все время просила: «Кама Миронович, ну не настаивайте, чтобы я прямо в ту же секунду все выполнила. Я поняла, что вы хотите, но дайте мне время это сделать, на себя как-то приложить. Я выполню то, что вы просите, но по-своему».

– Он дает эту возможность по-своему сделать?

– Почти нет. Только изредка, когда начинает верить.

– Не верил поначалу?

– Как вам сказать: он меня не знал как актрису, как и я его – как режиссера. Сейчас, когда уже сыграли премьеру, я пристала к нему: «Признайтесь, вы думали, что я звезда какая-то, опытная актриса, народная». Но я-то вступаю в новую работу как ученица – особенно с потрясающим режиссером. Я ничем не подстрахована, есть я и мой персонаж, в которого я должна войти. Поначалу нам было очень сложно. А потом вдруг – раз! И пошло-поехало. А до того я ребят спрашивала, мтюзовских артистов, которые с Гинкасом много работают: «Он всегда такой строгий и жесткий?» А они смеются: «Что вы, сейчас еще бросаться начнет чем-нибудь». Но я Каме сказала: «Вы только не кричите на меня, пожалуйста, потому что я тогда скукожусь совсем, до ничего, до нуля». И он стал очень ласковым со мной, как-то эту мою особенность принял. Но и я тоже приняла его почти патологическую настойчивость. Может, в этом и есть свой резон, потому что ты сделаешь, как он требует, что-то почувствуешь потом и переплавишь это в себя. В общем, мы приспосабливались друг к другу. И приспособились, в конце концов.

– Долго ли вы репетировали?

– Ноябрь, декабрь, январь, в феврале сыграли премьеру. В самом начале он мне позвонил и спросил: «Читала “Тупейного художника”»? Я отвечаю, ну, в юности читала. Перечитай, говорит. Потом мы встретились, и он спрашивает: «Как тебе эта история?» Я признаюсь, что это трагедия прямо настоящая. А он: «Нет! Это свет! Свет! У нее это было! А у многих людей такой любви ведь и не было никогда, и не будет! А у нее – было». Сейчас в спектакле этот свет немножко ушел, Гинкас отказался от этого, особенно в финале. Но я стараюсь не перегружать тяжестью: не страдать особенно, не показывать, не играть этого в конце.

– Там достаточно режиссерского рисунка и сценографического решения: когда расставляют граненые стаканы на полу со свечками, и вы ходите между ними, как между могилами, прием работает сам по себе – после истории, которую зритель увидел в спектакле.

– Да-да, я это понимаю.

– Когда смотришь на вас в этой роли из зала, кажется, вы делаете запредельно сложные вещи. Я понимаю про ваш огромный опыт, но создается ощущение, что вы по-человечески тратитесь очень сильно.

– Такие роли, как здесь, если не вкладываться по-человечески, на одном профессионализме не сыграешь. Так что трачусь, и очень, очень вкладываюсь. Меня ведь эта история и саму трогает, просто как женщину. Я сегодня, когда играла, не смогла вдруг произнести фразу «Я к вам одно уважение чувствую» – из его письма к ней. Все время как будто заново читаешь текст, вновь узнаешь его, на каждом спектакле что-то еще в нем открывается. И вот – заплакала, где не было запланировано. Но я и в жизни плачу не от грубости, а от сочувствия. Или когда мне что-то хорошее делают. Только не спрашивайте меня про национальный характер, я ничего не знаю про это. Но могу заплакать, когда Русланова поет, я это чувствую в себе. «Тупейный художник» – очень русская история, но она же на весь двадцатый век ложится. Отзывается и в ГУЛАГе, и в фашистских концлагерях, и в Холокосте, и в общей бесправности людей в СССР, переселенцев, ссыльных, военнопленных, арестованных. Все работает в этом тексте, вся мировая история прошлого столетия в нем отзывается. Замечательно Лесков ответил, когда его спросили, что такое счастье. Он сказал: «Не испытывать страха». Как это точно!

– Что вы читали, готовя эту роль? Что-то специальное изучали?

– Да нет. Побольше Лескова читала и много слушала русскую, и не только, литературу, которую замечательно в девять вечера читают на радиостанции «Звезда». Днем я ее не слушаю, там военные сводки, а вот вечером включаю, потому что и тексты потрясающие звучат, и артисты дивные их читают. И как раз много читали Лескова к юбилею. Мы же играли премьеру в день его рождения, 16 февраля, а 19 февраля была годовщина отмены крепостного права – 165 лет. Я не знала об этом, никто специально не задумывал, чтобы так совпало, но все мистически начинает клубиться вокруг «Тупейного художника».

– А еще недавно вышла книжка про один из самых известных крепостных театров – «Выкса. Большой театр». Тоже как по заказу к вашей премьере. Вашу роль в ней уже назвали едва ли не великой. А вы сами это чувствуете?

– Нет, совсем. Кама тоже мне говорит: «Смотри, что про тебя пишут, что для этой роли надо было родиться, что это немыслимый подарок». Нет, я не читаю ничего этого. Мне это не нужно, правда. Мне важно мое самочувствие, чтобы выйти на молодуху, когда моя героиня молоденькая, 19-летняя – тут кураж нужен. Я ведь не делаю молодую женщину, выхожу без грима, это все на состоянии духа надо сыграть. Мне важно сознавать, что я точно сделала все так, как надо в этом спектакле.

– Он может плохо пройти?

– Почему? Нет, не может. С какими-то нюансами, да, я остановиться могу, засмеяться могу. Но плохо пройти – нет. Серафима Бирман говорила, что если ты все сделал верно, попал в яблочко, в десятку, то стал одним человеком со своим персонажем, у тебя получилось – и тогда после спектакля на третий этаж можешь взлететь на одном дыхании. Это чисто актерское свойство: азарт от того, что получилось, получается. В «Тупейном художнике» важно начать правильно, встроиться верно, а дальше само пойдет. Я и на репетициях часто хохотала. Кама удивлялся очень.

– Вам комфортно играть в «Пространстве Внутри»? Маленький частный театр, не в центре, подвал…

– Ну это же не первый мой выход за пределы Театра Моссовета. У нас есть два антрепризных спектакля, мы на Яузе играем и в Театре Эстрады. Про этот маленький театр я не знала, спросила у сына, когда сказали, что мы будем здесь играть. Он говорит: «Ты что, мама, это самое модное место в Москве!» Мне здесь понравилось.

– А репертуар «Пространства Внутри» уже начали смотреть?

– Не успела еще. У меня, помимо моссоветовских спектаклей и двух антрепризных, сейчас еще вот такая работа: я председатель госкомиссии в Школе-студии МХАТ на курсе Игоря Золотовицкого, и должна отсмотреть не просто все их спектакли, но все составы, так что пока просто не успела. Но буду смотреть, конечно.

– У вас в театре – длинная и очень насыщенная жизнь, вы застали разные социальные, общественные эпохи. Какой запрос от зрителя вы чувствуете сейчас с той стороны рампы? Из зала видится потребность публики в театре как убежище, как месте внутренней эмиграции, месте, где можно найти своих, – и, с другой стороны, в театре как чистом развлечении, побеге от реальности.

– Когда все в обществе мрачно, грубо и бессердечно, то у зрителя возникает запрос на милосердие, на доброту, на человечность. На это люди очень откликаются сейчас, я это со сцены чувствую остро. Что в малом, что в огромном нашем моссоветовском зале. Но вообще русский театр на этом и стоит. Конечно, развлекательные спектакли должны быть, и я играю в одном таком, «Восемь любящих женщин», там хохочут постоянно. Но русский театр – это, конечно, театр сострадания. И, по моим наблюдениям, зритель нуждается именно в этом.

Беседовала Катерина Антонова

«Экран и сцена»
Март 2026 года