Режиссер Роберт Хэсти предлагает новое прочтение пьесы Максима Горького «Дачники» в британском National Theatre. В своей адаптации Нина и Мозес Рэйн лишают текст проповеднических интонаций, беспощадную сатиру заменяют иронией, а реплики немного укорачивают и осовременивают, при этом сохраняя злой и резкий для своего времени тон автора.

На большой сцене установлен деревянный помост, изображающий дом, сзади – зеленая стена, обозначающая то ли сад, то ли лес. Немного мебели в светлых тонах, старые лампы, интерьерные мелочи. На героях – платья, костюмы, ботинки и шляпки фасонов начала ХХ века (художник Питер Макинтош). Однако это не историческая реконструкция, а лишь дань памяти прекрасной эпохе. Во втором акте сценография претерпевает эффектную трансформацию: гостиная превращается в причал у ручья, зеленый задник поднимается, и камерное пространство дачи размыкается, открывая лесную чащу. Деревянные мостки окружены настоящей водой – неглубоким ручьем, в котором герои бродят, через который лениво перешагивают или весело перепрыгивают. Этот водоем не несет никакой сложной символической нагрузки, но спасает постановку от статики, подстерегающей в многоречивой горьковской пьесе.

Адвокаты, врачи, предприниматели, их ничем не занятые жены и сестры бесконечно говорят о том, что они говорят ни о чем. Они пытаются ставить подобающий сезону «Сон в летнюю ночь», но затея растворяется, уходя даже не на второй, а на двадцать второй план. Они ничего не читают, кроме произведений проходного писателя Шалимова и декадентских стихов Калерии. Они ничем не интересуются, никого не любят.

Дачники живут в герметичном кругу «русской интеллигенции», принципиально не выглядывая из окон. Неловкая попытка самоубийства Рюмина, лишь поцарапавшего себе плечо, тревожит их больше, чем отчаяние служанки, ищущей пропавшего маленького сына. Она в ужасе бегает, выкрикивая его имя. Господа от нее отмахиваются, грубят, смотрят как на досадную помеху разговору. Речь идет о жизни ребенка, но никто и не думает помогать.

Персонажи ненавидят друг друга, потому что в глубине души ненавидят себя и свою бесполезность. На этом фоне любовная линия Власа и Марии Львовны выглядит особенно ярко, становясь эмоциональным центром спектакля. Блестящий актерский дуэт Алекса Лоутера и Джастин Митчелл наполняет историю нежностью, тоской, страстью и горечью. В то время как остальные ленятся даже изображать влюбленность, эти двое по-настоящему переживают невозможность своих отношений. В оригинале Марии 37 лет, а Власу 25, но сегодня такая разница не выглядит вызывающей, и чтобы сохранить ощущение мезальянса возраст героини в спектакле увеличен. Целуя возлюбленного, она надевает очки, чтобы лучше разглядеть его лицо. Деталь и комическая, и трогательная.

Таких удачных скромных находок в спектакле Хэсти немало. Вот из ручья выныривает молодой мужчина в облегающих шортах, и Калерия, усердно делающая вид, что низменные страсти ей чужды, спотыкается; вот приезжает из города Шалимов, которого дамы рисуют в самых романтических тонах, снимает шляпу и обнажает плешь… Все эти мелочи делают историю живой и человечной, «одушевляют» героев.

Режиссер заметно радикализирует «женский вопрос». Юлия (Адель Леонс), кажущаяся легкомысленной, жизнерадостной и всем довольной, носит с собой пистолет, готовая застрелиться. Юная Соня (Тамика Беннет), несмотря на искреннюю симпатию к Зимину, не спешит за него замуж. Ольга (Гвинет Киворт) не готова жертвовать собой ради детей и стремится вырваться из быта любыми путями. Калерия (Дун Макикэн) не выглядит ни жалкой бездарностью, ни нелепой чудачкой, ее стихи – способ самореализации, творческое переосмысление реальности. Личное счастье, построенное невзирая на условности, режиссера волнует куда больше прóклятых вопросов.

Предпоследняя сцена спектакля – самая длинная и слабая. Мужчины ставят стол, выносят стулья, все долго пытаются собраться, чтобы последний раз перед разъездом выпить чаю – или повеситься. Но в итоге многословно ругаются, предъявляя друг другу жестокие претензии. Женщины делают то, что было публично порицаемо во времена написания пьесы, – порывают с мужчинами и решительно уходят, утверждая свое право на независимость, любовь, счастье.

Оставшиеся в растерянности смотрят в даль, а затем их (и зрителей) оглушает залп выстрелов. Что это? Волна самоубийств? Грохот грядущего 1905 года? Прием кажется грубоватым, свет гаснет слишком резко, с перебором мелодраматизма. Но, учитывая общий пафос Горького, режиссер имеет на это право.

Красивый, остроумный, отлично разыгранный спектакль – не лекция по истории русской интеллигенции, а напоминание о том, как коротка жизнь, как стремительно она проносится в сплетнях, чаепитиях на веранде, переливании из пустого в порожнее. Лето кончится быстро, и нужно успеть надышаться, накупаться, навлюбляться – здесь есть своя правда. Только сегодня, когда мир уже оглох от выстрелов, кажется, что из пьесы Горького мог бы выйти куда более тревожный и серьезный сценический разговор.

Зоя Бороздинова

«Экран и сцена»
Март 2026 года