В следующем сезоне дирижер Андре де Риддер станет музыкальным руководителем English National Opera. Его постановка не самой простой и не часто исполняемой оперы Курта Вайля «Возвышение и падение города Махагони» воспринимается как своеобразный манифест, попытка обозначить будущую художественную стратегию.

Махагони – город, живущий по четырем заповедям: «есть», «пить», «предаваться пороку» и «драться». Здесь доступны алкоголь, секс и кровавые зрелища – только плати. В этот призрачный рай, где убийство считается мелким проступком, а главное преступление – бедность, попадают четверо разбогатевших, но уставших от тяжелой жизни лесорубов. Их судьбы складываются трагически: один умирает от обжорства, другой гибнет на ринге, а третий, промотавшись и не сумев оплатить счет, приговорен к казни на электрическом стуле.

Антиутопическая притча о городе греха была написана Бертольтом Брехтом в сотрудничестве с Элизабет Хауптман и Каспаром Неером в 1929 году. Поставленная впервые в 1930-м, опера надолго исчезла из репертуара после прихода нацистов к власти, но и после возвращения, в 1950-е, так и не стала по-настоящему популярной. Причин тому несколько: жанровая гибридность, проблемы с темпоритмом, дидактичность либретто. Музыка Вайля нарочито разнородна: от акапельных хоралов до колкого джаза, танцевальной и кабаретной музыки, соседствующей с симфоническими эпизодами. Этот стилистический плюрализм осложняет поиск адекватного исполнительского ключа: любая попытка «собрать» партитуру в единый стиль рискует обеднить ее смысловую многослойность. Андре де Риддер, однако, справляется, уверенно проводя оркестр, хор и солистов через все музыкальные изгибы.

Режиссерское решение Джейми Мэнтона выглядит куда менее убедительным. Собственно брехтовские приемы используются слишком осторожно. Человек-рупор, объявляющий названия сцен, временами ироничен, но чаще просто функционален. Эпизоды с появлением артистов в пустых ложах зрительного зала производят определенный эффект, но остаются жестом, не возведенным в концепт. Возникает ощущение недоговоренности, будто спектаклю не хватает еще одного решительного шага.

Та же неуверенность ощущается и в актерских трактовках. Саймон О’Нил в партии Джимми Макинтайра звучит почти по-вагнеровски – мощно, масштабно, героически. Вокально это безупречно, но драматургически создает парадокс: чрезмерная серьезность образа выделяет Джимми из мира, населенного едва ли не опереточными фигурами. Возникает иллюзия положительного героя – но не стоит забывать, что именно этот лесоруб предложил отменить законы и правила, в конечном итоге, став жертвой им же запущенного механизма. Удачным, пусть и несколько банальным, можно считать интерпретацию фигуры проститутки Дженни Смит (сопрано Даниэле де Низе). Она, одетая в шубу, топ и кожаные штаны, возглавляет разношерстную группу секс-работников всех гендеров. Харизмы ей не занимать: де Низе охотно играет вульгарность и цинизм. Никакой романтики – сплошной холодный расчет.

Сценография Миллы Кларк подчеркнуто аскетична: задник убран, центральным элементом становится огромный контейнер, исполняющий роль и ресторана, и комнаты удовольствий и, в разобранном виде, боксерского ринга. Костюмы производят впечатление случайной добычи после рейда по благотворительным магазинам, и эта намеренная «бедность» точно ложится в трэшовую эстетику постановки. По-брехтовски выразителен контраст с самим пространством лондонского Coliseum – роскошным, помпезным, украшенным позолотой и лепниной.

Одной из безусловных удач спектакля «Возвышение и падение города Махагони» становится, как ни странно, эпизод с ураганом, превращенный в комический номер. По сюжету, в Америке разразилось ужасное стихийное бедствие, грозящее разрушить Махагони, но в последний момент город оказывается спасен. Хореография Лиззи Ги, воплощенная Адамом Тейлором, превращает ожидание катастрофы в чистый фарс: танцор с красным восклицательным знаком и стрелкой на голове отбивает чечетку в духе ирландских танцев.

В целом же текст оперы звучит куда менее иронично, чем можно было ожидать. Едва ли не единственные реплики, вызывающие живую реакцию зала, – бытовые, почти анекдотические («было 11 утра – самое время для виски»). «Махагони» в трактовке English National Opera оказывается произведением глубоко мрачным – не только о капитализме, но и о механизмах власти, институционализированном насилии, правосудии, утратившем связь с моралью.

Значительную часть драматургической нагрузки берет на себя хор, ставший здесь полноценным действующим лицом. Он работает с редкой слаженностью: безупречная ансамблевость, точная дикция, интересные пластические решения. Именно хор удерживает внутренний ритм спектакля. За ним – и последнее слово. Заключительный номер, утверждающий невозможность спасти мертвых, – эмоциональный центр постановки. Хор поет о том, что мертвых любить легче – их можно оплакивать, воспевать, идеализировать, только помочь им уже невозможно. Именно здесь формулируется главный посыл спектакля: жизнь как абсолютная ценность. Не деньги, не удовольствие, даже не свобода. Возможно, это слишком «мягко» для идеологически жесткой оперы, но именно такой гуманизм сегодня особенно не по душе лидерам-популистам – и потому, как ни странно, эта интерпретация оказывается самым брехтовским жестом из возможных.

Зоя Бороздинова

«Экран и сцена»
Февраль 2026 года