«За все, что ему второпях не сказали»

Наталия Рязанцева
Наталия Рязанцева

Эти воспоминания драматурга Наталии РЯЗАНЦЕВОЙ (среди ее сценариев – “Голос”, “Чужие письма”, “Личная жизнь Кузяева Валентина”, “Долгие проводы”) – об Александре ГАЛИЧЕ.

Помните эту песню Галича про то, как уводили Мандельштама, про обыск в его квартире: “А два понятых, словно два санитара”, “А две королевы небрежно курили, а после казнили себя и корили…” (имеются в виду Анна Ахматова и Надежда Мандельштам). Много лет крутятся в голове эти строчки: “…за небрежный кивок на вокзале, за все, что ему второпях не сказали…”

Строго говоря, нельзя писать про Галича, потому что в душе навсегда остался привкус собственного предательства, и тысячу раз себя спрашиваешь, имеешь ли право, ибо унылое оправдание “А что мы могли?..” – не ответ на молодежно-бестактное “А вы-то где были?”

Как мы пытали старших в конце пятидесятых годов: “А вы-то где были, неужели не видели, не понимали, например, в тридцать седьмом?”

Кстати, и Александра Аркадьевича спрашивали, было у нас много таких откровенных разговоров: когда, как приходило прозрение, понимание того, что происходит в стране? У него, как он рассказывал. Это случилось как-то внезапно, одномоментно, именно как прозрение в конце сороковых.

Он был романтиком по складу души и таланта – в самом лучшем и уже забытом смысле этого слова. Да, человек, написавший язвительные строчки “Романтика, романтика небесных колеров – нехитрая грамматика небитых школяров”, был для нас, молодых скептиков, уникальным, неправдоподобным примером романтизма и идеализма. Возможно, последним в этой стране и в этом веке. Так мы и смотрели на него – восхищенно и оцепенело, понимая, что он сам выбрал свою судьбу: “Я по тонкому льду иду, я иду и дразню беду…”

Жизнь Александра Аркадьевича была вся на виду, и многим, многим есть, что о нем рассказать. Да он и сам все о себе написал. Его стихи и песни пропитали нашу жизнь на много лет вперед, и он знал, что так будет. Теперь, когда его интонации стали расхожим достоянием бардов, и часто с досадой отмечаешь – “Да это же испорченный Галич!”, я думаю – а как бы он к этому отнесся? Может, где и поморщился бы на плоские строчки, а в общем – снисходительно, без обиды, без насмешки.

Он знал, что его “растащат”, он хотел, чтобы его “растащили”. И был он на редкость снисходительным, доброжелательным, уважительным к каждому отдельному человеческому существу, не было в нем ни тени высокомерия или той угнетающей окружающих требовательности и подозрительности, что так часто свойственна людям, знающим себе цену.

Мы были молодыми, и для нас он был – “маэстро”. Мы с мужем, с Ильей Авербахом, только начинали работать в кино, ездить в Дома творчества и, должно быть, оказались последними из кинематографистов, кто успел довольно близко познакомиться с семьей Галичей. От них исходил дух праздничности и некоторой театральности. Почему-то мне до сих пор представляется Галич во фраке с дирижерской палочкой, в жизни я его во фраке не видела, видела в вельветовом рыжеватом пиджаке или в черной гладкой фуфайке, в каких все тогда ходили.

Как же странно – ездили мы с ним по пригородным магазинам, “по точкам”, как это называли в Болшеве, искали ботинки мужчинам. Купили мне платье, обмывали его в неопрятном кабачке, говорили про футбол – высоко ценимое им “единственное в стране зрелище, в котором не знаешь конца”, спешили к телевизору, а я – к очередному сценарию, и тоже помню: “Так дайте почитать, я вам обещаю полезный совет, я ведь самый лучший редактор” – и читал быстро, и давал советы, и не было у меня трепета, как перед всеми “взрослыми” и знаменитыми и даже перед самыми “нелучшими” редакторами; и вот над всем этим будничным, чепуховым, чего и не вспомнишь, возвышается крупная фигура “маэстро во фраке” – явственней и реальней реальности. Словно есть у нас третий глаз, чтобы видеть суть без помех и хаоса жизни.

Я всегда видела двух Галичей. Один, с которым так просто и приятно поболтать, человек светский – то есть и комплимент умеет сказать как-то изящно и уместно, и посплетничать о том, о сем – в меру, без злобы, без яда, смягчая любую беседу то шуткой, то тяжким вздохом, то отрешенным взглядом (а русская беседа, сами знаете, куда клонится – “вывести на чистую воду” и “расставить все точки”). Но я всегда видела другого – в котором кипят стихи, играет музыка. который точно знает свое место во времени и в пространстве, провидит свою судьбу и торопит ее.

Горько и смешно вспоминать: Ангелина Николаевна, Нюша, жена Александра Аркадьевича, с утра, и за обедом, и после просит, умоляет: “Не надо, Саша, не надо нам никуда ехать, надо позвонить и сказать… Ты болен, ты устал… Что там за люди? Ты их знаешь?” Он соглашается, он решительно скажет, что “сегодня – никак”. А к вечеру они оба соберутся и поедут.

Как-то так получилось, не удалось позвонить, “люди же ждут”. Смешно, потому что на третий раз мы уже дословно знаем весь этот спектакль. Галич мается. Хмурится и как будто всерьез просчитывает, чем грозит очередной магнитофон. А на самом деле он просто очень хочет петь. И рад, что пригласили, и рад, что любят, ценят, зовут. А горько потому, что из любого времени, хоть и сегодня, наученные горьким опытом. Знающие все, что с ним, и с другими, и с нами произошло, мы ничего не сможем посоветовать – нет правильного ответа.

И тогда мы это знали – что присутствуем при трагедии. “Ехать или не ехать?”, “Петь или не петь?” – вопросы из житейской суеты, а за ними нарастало от раза к разу: “Быть или не быть?” Можно было только сидеть, потупившись – зрителем, только зрителем “В безвыигрышной этой игре”.

После Новосибирска, впервые выступив перед огромной аудиторией, Галич был счастлив. Он упоенно рассказывал, какая там молодежь, как они все понимают, воспринимают. Он пребывал в какой-то эйфории, хотя уже сгущались тучи, его вызывали в Союз писателей для строгих предупреждений, но об этом он рассказывал без раздражения, посмеиваясь в усы – и очень входя в положение тех, кто “пожурил” – неохотно, по обязанности: “Ну, Саша, ты же понимаешь, ты же сам все понимаешь…”

Он умел показывать в лицах, он был драматург и актер, он понял суровость предупреждения, но он любил свою эйфорию и сознательно не спешил видеть вещи, как они есть. Его трогало, например, что какой-то профессиональный комсомольский работник подошел к нему и как-то подобострастно произнес: “Извините, я, конечно, комсомольский работник, но мы тоже любим ваши песни”. Он охотно рассказывал всякий такой случай сближения со стражами официальной идеологии, которым надлежит его топтать, а надо же… тоже понимают… Он радовался этим отдаленным звоночкам нынешней перестройки. Он был человеком Веры – с большой буквы и во всех смыслах.

Из Союза кинематографистов Галича исключили тихо, безо всяких собраний, чисто формально. (См: Протокол исключения А.Галича из СК СССР №3/14 от 17 февраля 1972 г. На этом заседании секретариата было 14 вопросов по проблемам узбекского кино и один (№7) – исключение Галича по письму Союза писателей СССР. Председательствовал А.Караганов.)

Живя в Ленинграде, мы даже не знали, когда это произошло. Считается, что это хорошо – когда исход предрешен, лучше без боли, его истерзанные к тому времени нервы не вынесли бы позорища. И это верно. И возможность эмиграции успокаивала душу: хоть и ссылка, но не в тундру, а в прекрасную спасительную Европу, о которой – вот только что, несколько лет назад – и помыслить было невозможно.

Когда я говорю о привкусе предательства, я имею в виду не предательство по отношению к Александру Аркадьевичу, этого чувства у меня нет, тем более, что беседовала с ним в 1976 году в Париже и даже успела сказать какие-то нежные слова, а Ангелина Николаевна пришла на наш просмотр первой, до начала, и мы радостно расцеловались в пустом зале, – нет, никакая тень между нами не пробегала, и я благословляю этот день, вижу Нюшу, красивую, здоровую, в расписном свитере. У них в жизни был первый просвет относительного покоя и благополучия.

А может быть, они догадывались, как мне важно их доброжелательство, их отпущение нашего греха – не вступились, не пикнули, промолчали по углам. Где мы были? Да тут же, ходили как оплеванные, бормоча про себя речи, которые мы бы сказали, если бы нас собрали и спросили. Да, было бы что сказать и было кому сказать, такого уж мертвящего “присталинского” страха в те годы не было. Страх был на той стороне, где исключали втихую, где боялись полного зала людей, знавших и ценивших песни Галича. Потому и закрывались в кабинетах. То был единственный безусловный случай, когда простое пунктуальное следование демократическим нормам могло бы повернуть дело.

Не люблю эти “если бы да кабы”, знаю, что нашлись бы приказные ораторы, задавили бы демагогией, но дело не в исходе дела, дело в нас. После “Дела Галича” всякое самоуважение полетело под откос. Мы уже были опытные, битые, пуганые, плоть от плоти худших времен, но это “дело” саднило, этот “секретно-показательный” процесс стоял поперек горла и, конечно, издалека подготовил шум и ярость последнего кинематографического съезда.

Галич много сделал для нас. Нет, он не “открывал нам глаза”, все, о чем он пел, мы так или иначе знали, но он напоминал о гражданской совести, о том, что мы – общество, а не просто человеки.  А мы по лени и беспечности пропустили тогда свой единственный, может быть, в жизни шанс проявить эту самую гражданскую совесть, и она болела, как старая рана. Тут уж неважно, кто какие песни любил или не очень, кому что-то казалось “чересчур” или “все о том же”.

Он захлебывался в узком кругу, нужна была более широкая аудитория, публика, публичность. Клубы, молодежь, концерты, пластинки. Галич сам собою, существом таланта решал вечный спор между “элитарностью” и “массовостью”. Он создан был, чтобы наводить мосты между высокой поэзией и грубыми жанрами народной комедии или мелодрамы. В этом смысле он уникален, он профессионал недоступного циркового класса, “человек-оркестр”, человек-театр, с огромным, разнообразным, разножанровым репертуаром.

Но кто-то решил, что еще и не пора “наводить мосты”, его запрещали люди, которым нравились его песни, “но народу еще не пора, не так поймут”. Невидимое “есть мнение” отторгло от жизни Галича, а поскольку оно невидимо, вина на всех нас.

Проанализировать этот путь отлучения было бы интересно и поучительно, и кто-нибудь в будущем это сделает. Ах, “еще не пора?” – спросите вы и будете правы. Но как это сделать? “Мы поименно вспомним всех, кто поднял руку!” – писал Галич про судилище над Пастернаком. А кого мне вспомнить?

Вот сидим мы в очень узком кругу в болшевском “красном домике”, август 1969-го, принесли гитару, попросили Галича спеть. Слышим – кто-то ходит по коридору. А жильцов нет, две другие комнаты пусты, и к нам никто не стучит. Выглядываем: “Кто там?” “А я шпингалеты проверяю”, – это бывший директор, ныне покойный. Хороший директор, между прочим. Потоптался, послушал, пошел писать очередной донос.

Или, например, мы едем в Дубну встречать Новый год. Галичи нас пригласили, там у них друзья. Но друзья встречают сконфуженно: билеты в Дом ученых, оказывается, именные; как узнали, что билеты для Галича, так и отобрали билеты или не дали – не помню. Это был удар. Черт с ним, с Домом ученых, можно встретить Новый год в однокомнатной квартире, и не петь Галич приехал, даже без гитары, но – как же, значит, его боятся! Или откуда-то сверху приказ? Что – идти выяснять, кто и кому приказал и почему? Нет, не выясняли, какой убогий чиновник распорядился. Решил, что физикам вредно присутствие Галича.

Впрочем, нас пустили в гостиницу. Помню, как Александр Аркадьевич расхаживал по коридору, уже принарядившись к празднику. Настроение было совсем не новогоднее, но он сохранял спокойствие. Нюша сказала: “Да он сочиняет поздравительные стихи, не будем ему мешать”. Он всегда так расхаживал, когда сочинял.

У меня хранится эта пустячная, но переписанная набело его рукой строфа. Ее никто не поймет, “на грани чепухи”, как иногда выражался Галич. “Так пожмите же плечами, Натали”, – что-то в этом роде. Надо знать день и час, когда это было сочинено назло тревоге и страху и аккуратно переписано набело. И я навсегда благодарна Галичам за тот праздник, последний и самый печальный. После этой Дубны стало “все ясно”, двери перед ним захлопывались, его судьбу кто-то решил. А потом, через много лет, стало ясно, что то был все-таки праздник, а после уж их и не было, потому что мы стали не жить, а выживать поодиночке.

Наталия РЯЗАНЦЕВА

«Экран и сцена»
№ 22 за 2021 год.

Print Friendly, PDF & Email